занято. Мое существование бывает и полезно.
Теперь-то точно Шогу не сносить головы, но этот разговор был хуже пытки, и даже если закончить его может только казнь – пусть так, Биру согласен, он смертельно устал… Нагара вдруг рассмеялся, и его смех, мягкий, как журчание весеннего ручья, звучал долго.
– Я был не прав. Ты мне нравишься и таким, Манехиро. Нравишься, но недостаточно, чтобы я простил тебя. Гирада сейчас борется за свое существование. Это не бойня – это единственный способ спасти наши земли, но вряд ли вы видите все так же ясно, как я. Сейчас у нас нет времени прощать тех, кто оступился. Судьбу целителя Дзие я, пожалуй, решу позже. Но вы, остальные, лишили меня сына, и мое сердце разрывается каждый миг, что я смотрю на вас живых.
Щелкнул веер, изъявляя волю господина. Самураи поднялись. Под их ногами шуршал песок, пока они приближались к пленникам. Аяшике вытолкнули вперед – начать решили с него. Биру видел, как его прижимают к земле, видел, как визжащую Игураси скручивают, как огромный Соба пытается стряхнуть с себя самураев… Биру не сразу осознал, что и сам бьется в руках палачей. Ему было все равно, как это выглядит, он – не самурай, чтобы принимать смерть по их правилам. Шогу сделали все, чтобы помочь Хицу. Разве не видела Маття, не докладывал Фоэ, какие жертвы принес каждый в отряде, включая Аяшике и Игураси?
Над головой Аяшике взлетел клинок, блеснув на солнце…
БЗ-З-З-З-ЗЫНЬ!
От лязга заболело в ушах. Клинок, уже готовый опуститься на шею приговоренного, вылетел из руки. Все вскочили на ноги, самураи окружили Нагару и его дочь, а самурай, едва не казнивший Аяшике, не сдержал крика боли: удар, которым выбило его меч, был так силен, что наверняка переломал пальцы.
Катана, которая ударила по карающему клинку, сияла ярче солнца. В потрепанном кимоно, с руками и лицом, покрытыми пылью, Хицу встал перед Аяшике, готовый наброситься на любого, кто подойдет ближе. Грязь не давала понять, что под ней – лицо Хицу или маска демона, грезящего мщением. Но когда он заговорил, сердце Биру, уже растревоженное, забилось быстрее – ведь зазвучал веселый, чистый голос Хицу:
– Ваши стражи больше заслуживают казни, Нагара-сама! Но они хотя бы не так безнадежны, как Клинки, которые даже не узнали свою добычу среди своих!
Соба расхохотался, поняв, что Хицу, выряженный в доспехи кого-то из Клинков, все это время шел с ними. Нагара, разогнав самураев, тоже рассмеялся.
– О, Исицунэ! Я уж боялся, что ты больше никогда не надуешь меня, как последнего деревенского дурака.
Хицу опустился на колени, отложил катану Райко и глубоко поклонился названому отцу.
– Эти люди должны быть свободны.
Цуда Нагара кивнул, соглашаясь. И Биру понял: Тонбо Эгири был прав. Хицу бросил свою мечту, чтобы попасться в самую простую ловушку.
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«Род Цуда – один из самых могущественных в Гираде и связан кровными узами со всеми высокими родами Богоспасаемого Острова и всеми его сёгунами, включая последнего, Райко Кэнтаро. После падения сёгуната не прошло и года, как Нагара, присоединил к своим немалым владениям префектуру Гиро со столицей Одэ – и стал правителем Гирады.
Вашему покорному слуге выдалось лично знать и Райко, и Цуда. Сравнивать их – все равно что пытаться объяснить, чем тигр отличается от льва. Это правители одного порядка. Тем, кого высоким происхождением боги не одарили, никогда не познать мысли подобных людей, никогда не понять переменчивость их настроений. Кто-то назвал бы это мудростью господ; я предпочел бы осторожнее выбирать слова…»
Глава 23. Гумиётё
– Расскажи мне о Храме.
Тонбо Эгири пригласил Игураси на очередное чаепитие – милость немыслимая для сироты и оборванки, – и, конечно, она не смогла отказать. Когда с чаем было покончено, пришло время беседы, которая, как всегда, превратилась в мягкий допрос.
– Мы пришли в Храм, чтобы там Манехиро-сан вернули память. – Игураси скривилась, вспомнив монахов и тяжелые дубинки в их руках. – Но никто нам не помог. Они посадили Манехиро-сан смотреть на невидимые камни…
– Святоши! – фыркнул Тонбо Эгири. – Уверен, это отличная история. Но я имел в виду другой Храм.
– Не понимаю…
– Все ты понимаешь, Игу-тян.
Игураси потупилась. Если даже Шогу и не догадались, в каком храме ее обучали, то как это выяснил проклятый Тонбо Эгири? С младенчества, что ли, за ней следил? Но врать ему было еще опаснее, чем увиливать от ответа.
– Я была ребенком, Эгири-сан. Помню, что меня постоянно били. Помню, что разучивала сутры, но не понимала, что это такое.
– Я слышал, что Райко сжег тот Храм. Это правда?
Она кивнула. Эгири разочарованно вздохнул.
– Жаль. Я почитаю всех богов, но Ревуна Хоэмару особенно. Мы с ним похожи: он защищает учение Гаркана, я защищаю своего господина.
– Воистину так, – ответила Игураси, отметив про себя самоуверенность собеседника: ни у кого на ее памяти не хватало дерзости сравнивать себя с богом.
– Сутры, которым тебя научили, – что они делают? Могут ли поднять боевой дух? Могут ли призывать демонов?
– О том, чтобы посвящать меня в такие тайны, никто и не думал. Все, что могли мои сутры, – это успокаивать Манехиро, когда ему нездоровилось. В остальном я бесполезна…
– О, ты далеко не бесполезна.
Уже три месяца, от золота на кронах и зимних сугробов, Тонбо Эгири искал ее общества. Первые мысли были самыми страшными: он, как тот чинуша, оставшийся без члена, любит девочек, похожих на мальчиков. Но Цуда Томоэ – звавшаяся прежде Маттей, – не допустила бы такого, да и сам Эгири не проявлял плотских желаний. Зато он выспрашивал: хорошо ли Манехиро помнит путь к Дракону, что думает Хицу о Нагаре и бойне…
– Я вижу, что тебе скучно в Одэ, среди разукрашенных куриц. Ты такая же, как Томоэ, – тебе нужны приключения. И я готов помочь тебе, Игураси-тян. Мы с Клинками выступаем через двадцать дней. Ты хорошо знаешь Укири и пригодишься мне там. И не только в этом… Ты пойдешь со мной?
Игураси вытаращилась на него, забыв о приличиях. Он терпеливо ждал, натянув на безобразную рожу самое дружелюбное выражение.
– Господин желает сделать меня своей наложницей? – едва слышно спросила Игураси.
Тонбо Эгири закатил глаза:
– Какая же рыба безмозглая. Я уже озвучил, чего хочу. Будь уверена, со мной тебя никто и пальцем не тронет. И о безопасности тоже не беспокойся: в бой я тебя посылать не собираюсь.
– Я
