Спокойно и осторожно я сообщил об этом своей партнерше, которая также работала над вопросом «Кто я?».
— Просветленного человека явно выдает его поведение. — Она продолжала внимательно следить за мной, однако я чувствовал ее согласие.
— Я не хочу, чтобы Мастер толкал меня к просветлению, — заявил я, — я пришел сюда сам, по собственному желанию. Несчастны те, кому необходим пинок, как водопой скотине.
Я заметил, что мое внимание часто смещалось на Халинга, мрачно восседающего в своем кресле и подпирающего кулаком подбородок, словно он что-то сдерживал в себе изо всех сил.
— Мастер сказал, что просветление может наступить в любой момент «Интенсива», — сказала моя партнерша, — но до сих пор еще никто не стал просветленным. — Она смотрела на колени, словно оценивала вероятность возникновения этого мимолетного переживания у какого-нибудь человека, а затем добавила: — Осталось всего три диады. Мастер должен сделать что-нибудь.
Я вспомнил улыбающееся лицо Халинга во время ритуала в Стокгольме, окружающее его спокойствие и чувство безопасности, которое он внушал в нас. Теперь от всего этого не осталось и следа. Во мне все больше крепла уверенность, что он на грани отчаяния из-за чувств, которые медленно охватывали всю группу, где то и дело некоторые из участников впадали в истерику. Я сочувствовал ему, и в то же время меня сильно беспокоила его реакция, когда вслед за звуком последнего гонга окажется, что никто не стал просветленным. Время текло, и конец был близок.
Во время перерыва между двумя упражнениями Халинг охрипшим голосом произнес:
— Я хочу сказать пару слов по поводу сложившейся у нас ситуации. — Он уставился в пол, будто у него не было сил смотреть прямо нам в глаза, полные ожидания. Все окончательно замерло. Он продолжил: — В течение жизни люди много раз оказываются на перепутье, но в некоторые, очень важные моменты жизнь поворачивает то в одну сторону, то в другую. Сейчас один из таких моментов. Подняв голову, он закрыл глаза на некоторое время.
— Некоторые из вас задаются вопросом, почему же они не стали просветленными? В начале «Интенсива» я обратил ваше внимание на преграды, отделяющие вас от прямого переживания Истины… но не рассказал вам обо всех. Есть один злостный барьер, с которым люди сталкиваются снова и снова, всякий раз, когда хотят испытать прямое переживание Истины. Это… это… чувство вины. Все мы совершали скверные поступки в жизни, и глубоко внутри мы не чувствуем себя такими уж хорошими… мы считаем, что не заслуживаем такой ценной вещи, как просветление. Мы можем днями оттачивать наилучшим образом технику, но если мы будем сгорать от чувства вины, то не видать нам просветления. — Он положил ладонь на середину груди. Видимо, он пытался сказать нам, что разделял наши чувства, что та же проблема изводила и его. Он открыл глаза, посмотрел на нас туманным взглядом и продолжил: — Как же преодолеть эту преграду и стать просветленным?.. Есть один простой способ. Мы не можем сделать это ради себя, но мы можем сделать это ради других. Стать просветленным ради другого существа, ради кого-то, кто страдает в данный момент, ради несчастного ребенка… Знайте, кто-то сейчас молится за вас, чтобы вы стали просветленным для него… — Халинг остановился, его что-то сбило, чувствовалось, как глубоко внутри он балансировал на тонкой нити между открытием и окончанием, сдачей и наступлением.
Казалось, его тело медленно и ритмично покачивалось в такт с мыслями и чувствами, которые изводили его. Время замерло, в комнате все сидели неподвижно и тяжело дышали. В этот момент он разорвал цепи, сковавшие его, и сказал:
— Трон учителя может быть и раем, и адом. Все зависит от вас. Пока кто-то не ощутит просветления, я буду похож на Иисуса на кресте! Снимите меня с креста, станьте просветленными ради моей любви! — На его лице появилась болезненная судорога, а по округлым щекам катились слезы. Он сглотнул, потом еще раз и, наконец, звонко выдохнув, сказал: — Я очень сильно полюбил вас. Если бы я выразил всю ту любовь, что испытываю к вам, я бы не выжил! — Он, не сдерживая себя, громко рыдал.
Я был тронут и очарован. Он говорил спонтанно, медленно и уверенно, словно его слова прорастали из самой земли. Они обладали невероятной силой и проникновением камнерезного зубила. Его трансформации удивились все, а я, наверное, больше всех, поскольку видел его в различных ситуациях и был убежден, что он прекрасно владел своими эмоциями. Казалось, что он потерял дар речи, поскольку отправил нас выполнять следующую диаду безмолвным движением руки.
Это упражнение было предпоследним. В самом начале круглолицый человек в очках с желтой металлической оправой, сидевший слева от меня, истерично закричал:
— Я хочу испытать ад! Я заплатил хорошие деньги за этот «Интенсив», и я хочу ад.
Я работал с Дэвидом, англичанином с потным небритым лицом, чьи редеющие волосы прилипали ко лбу, губы дрожали, а глаза покраснели от плача. Он рассказывал о смерти дедушки, единственном члене семьи, которого он по-настоящему любил. Он говорил хриплым голосом, сжимая при этом кулаки. Когда мой партнер рассказывал о девушке, перед которой он не смог раскрыть своих эмоций, я сочувствовал ему совершенно искренне. Сколько усилий мы прилагаем, чтобы удалиться от других людей и спрятать те глубокие и прелестные чувства, что мы испытываем к ним? Нам проще выразить вражду, презрение и безразличие… «Передо мной стоит образ мертвого дедушки, лежащего на столе в своем старом костюме, — продолжал рассказывать мой партнер. — От него исходит запах… это не запах мертвого тела, а запах старого человека, которого я любил… Я чувствую его даже сейчас. Семейные стервятники старались похоронить его как можно быстрее, чтобы завладеть его крошечным наследством, в то время как я хотел остаться наедине с умершим дедушкой, чтобы сказать ему, как сильно я его любил… По многим причинам я держал в себе это желание до самой его смерти… Разве моему дедушке нужно было умирать ради того, чтобы я смог понять, что из-за своей нерешительности я не должен пропускать самый ценный урок, который преподносит нам сама жизнь, — возможность вовремя сказать дорогим тебе людям, как ты их любишь…»
Он ревел так же сильно, как и животное, которому ставят клеймо раскаленным железом. Рыжеволосая женщина с веснушчатым лицом и в оранжевом хлопковом платье, которое носят последователи Бхагвана Шри Раджниша, сидела справа и тайком поглядывала на него со слезами на глазах. Она схватилась одной рукой за живот, второй — за горло, и ее начало рвать.
— Дыши через нос! Дыши через нос! — кричал Бентли, подняв ей лоб вверх левой рукой. Правой он поднес пластиковый пакет ей ко рту, но ее уже вырвало на ноги и на коврик перед ней.
Тогда это и произошло. Дэвид завыл и начал бить по полу кулаком меж моих колен. Он проклинал себя, мать, девушку, бросившую его: «Идите вы все к черту! Сгнить вам в муках… убийцы, мясо, мусор!» Он бил по полу с такой силой, будто вбивал в землю клин, и в один момент остановился на полувзмахе. Он встал на колени, поднял правый кулак в воздух и с широко открытыми блестящими глазами выкрикнул: «Боже мой, это я!» Багван, рыжеволосый последователь Шри Раджниша, облегченно вздохнул: «Вот и он! Это оно и есть!» Несколько участников разом нервно засмеялись. Дэвид сделал вдох, его поднятый вверх кулак упал на колено, и он, выпрямив спину, оперся о стену. Я не мог отвести от него глаз. Откинув назад голову, он сидел с закрытыми глазами и блаженным выражением лица, и хоть он и наполнял комнату своим присутствием, создавалось впечатление, что он по большей части находится в каком-то другом мире. За эти пару секунд его внешность разительно изменилась. Мокрое от пота лицо засияло, редеющие волосы начали придавать ему мудрости, а небритое лицо — мужественности. Он тяжело дышал даже с раздутыми ноздрями, его дыхание заполняло всю комнату. У меня не было никаких сомнений — человек стал просветленным у меня на глазах. Каждый из присутствующих понимал это. Не нужно было ничего говорить, объяснять или доказывать.
Прозвучал гонг, но Дэвид не пошевельнулся, будто на него ничто не действовало в этой комнате. Мимолетное облегчение и надежда на то, что стать просветленным все-таки возможно, медленно превращались в волну зависти. Она поднималась от живота и возвышалась уже над лицом, отчего у меня непроизвольно кривились губы. Мой новый партнер в предпоследней диаде, мужчина с серым морщинистым лицом, в самом начале упражнения сказал мне: «Я чувствую себя хорошо. Меня больше не беспокоит язва, я наполнен каким-то необычайным теплом и испытываю любовь ко всем людям».
Казалось, что он говорил от сердца, однако это не помогало мне. С каждой секундой мне становилось все хуже, в животе все горело, из-за чего я свернулся в клубок и наклонился вперед. Пытаясь следить за его речью, я держался руками за живот, будто распадался на части или начинал рожать. В этот же момент раздался крик рыжеволосой женщины с большими конечностями и раскрасневшимся лицом, как будто кто-то скрутил ей руку. Что-то привлекало меня в ее крике, хоть я и пытался сфокусироваться на сером лице своего партнера. Она кусала свою нижнюю губу и смеялась со слезами на глазах. Я понял, что произошло еще одно просветление. Она встала с места и подошла к девушке-ассистентке. Я не мог отвести от нее глаз. Женщина что-то прошептала, и они обнялись с закрытыми глазами. Безо всякого сомнения я понимал, что это было прикосновение Истины.
