Сейчас я думаю, что, возможно, хорошо, что Адам своими действиями прервал мой монолог, иначе я перечислила бы все напитки, которые были на тот момент в моей кухне. Он двигался так быстро, что я совершенно не успела понять, как очутилась прижатой им — губами к губам — спиной к стене. Я задохнулась от неожиданности, и он этим воспользовался, приоткрыв мой рот и осторожно проникнув в него языком.
У поцелуя был вкус мяты с нотками кофе. Наверное, это было затянувшееся воспоминание об обеде, который только что закончился. Когда мое удивление прошло, я начала в ответ целовать Адама более агрессивно. Внезапно наши языки начали поединок, и он прижал меня к стене сильнее, удерживая бедрами на месте, в то время как его ладони ласкали мои руки, заставив меня слегка затрепетать, прежде чем он мягко коснулся моего лица. Он заправил мне за ухо непослушную прядь волос, и я тихо заскулила, когда его палец коснулся ушной раковины. Он улыбнулся и протянул руку обратно, чтобы сделать то же самое, а я боролась за контроль над своими реакциями, пытаясь получить от поцелуя свое, даже в тот момент, когда извилистое кружение пальца Адама заставляло мои ноги подкашиваться.
— Ты готова? Ты уверена, что хочешь этого? Если нет, я буду совершенно счастлив просто попить чаю.
Я не знаю, сколько мы так простояли. Через какое-то время он прервался, чтобы оглядеть меня на мгновение — мои соски затвердели внутри лифчика, а на щеках был румянец. Он нежно погладил мои волосы и поцеловал в переносицу.
— Ты готова? Ты уверена, что хочешь этого? Если нет, я буду совершенно счастлив просто попить чаю, — он улыбался мне, но в словах чувствовалась насмешка. — Или кофе. Молочный коктейль, если у тебя есть, или…
Я сильно тряхнула головой.
— Я готова. Я уверена. Определенно. — Я усмехнулась нелепости нашего диалога, осознавая, как убедительно прозвучали мои слова.
Он внимательно посмотрел на меня, как будто хотел для себя убедиться, что сказанное мною — правда. Наконец кивнул.
— Хорошо. Вспомни, что мы говорили по поводу стоп-слова и ограничений. Сейчас я собираюсь воздействовать на тебя легко, потому что мы вместе в первый раз, и мне необходимо изучить твои реакции; но если тебе потребуется остановить меня или замедлить, ты знаешь, что сказать?
Я кивнула, снова помрачнев и немного нервничая. Но потом он снова наклонился, и его последнее «хорошо» прошелестело около моей нижней губы, когда он куснул ее, прежде чем снова начать целовать.
Почти сразу, как его губы воссоединились с моими, сила поцелуев Адама изменилась. Они уже не были такими изысканными, как вначале; теперь губы Адама почти сминали мои своим напором, придавливая вниз, пока его язык прокладывал путь. Его руки скользнули к моей заднице, оставив верхнюю часть туловища плотно придавленной к стене, в то время как талию и бедра он прижимал к себе.
Я обхватила руками шею Адама, привлекая его ближе, но он фыркнул мне в рот, быстро сменил положение, чтобы схватить меня одной рукой за оба запястья, заведя их за голову. Минуту я поборолась, чтоб освободить их, но его руки остались неподвижны; и осознание того, что он полностью подчинил меня, быстро накрыло меня всплеском похоти. Адам был ненамного выше меня, но в нем была жилистая крепость — я не могла получить свободу иначе, как с его разрешения. Я снова пошевелила запястьями, пытаясь сдвинуться, но он был непреклонен.
Вдруг другая его рука перестала нежно гладить мое лицо. Она двинулась — на ощупь, сминая одежду, поочередно сдавливая груди, заставляя меня задыхаться, выворачивая пальцами через одежду мои соски. На секунду мои мысли застыли от неожиданности, я не знала, стоит ли пытаться сильнее оттолкнуть Адама, даже когда мое тело изогнулось от его прикосновений, помня о том, как сильно возбуждает меня грубое обращение. На мгновение я улыбнулась. Было забавно, что даже сейчас, после всего, что я испробовала, у меня до сих пор остался этот первобытный инстинкт освобождения, мой мозг протестует против правды моего тела, но каждая клетка моего существа знает: это то, чего я хочу. Умоляет об этом. Тоскует по этому. И я не могу дождаться, чтобы посмотреть, как это произойдет.
Мне не пришлось ждать долго, чтобы обрести желаемое. Неожиданно мы начали перемещаться. Адам протащил меня по коридору, продолжая крепко сжимать запястья, на мгновение остановился, чтобы определить, где спальня — точно так же я не могла выбрать, какую купить еду, — а затем открыл дверь и зашвырнул меня внутрь. Он отпустил мои запястья и сел на край кровати, а я стояла напротив, не зная, что делать дальше.
— Раздевайся!
О! Хорошо. Ну, на самом деле не «хорошо». Кто хочет оказаться быть раздетым таким образом в первый раз? Понимаю, это звучит глупо, но я вообразила, что снять сначала юбку будет менее стыдно. Я редко ношу юбки, но он упомянул, что любит чулки на резинках, поэтому я решила произвести впечатление. Прекратив возню с молнией, я, наконец, позволила юбке свалиться; шелестя, она скользнула вниз по ногам и упала на пол. Я уставилась в одну точку поверх левого плеча Адама, смущенная настолько, что не могла смотреть ему в глаза. Но все же не смогла справиться с собой, чтобы не взглянуть украдкой, не получили ли мои черные чулки одобрения. Я успела уловить проблеск в его глазах и выпуклость в штанах, прежде чем снова уставилась на стену, и знание, что ему было приятно, сделало меня смелее. Я принялась за пуговицы на кофточке.
К тому времени, как мои пальцы, неуклюжие от смеси нервозности и предвкушения, достигли низа, и я уже была готова распахнуть рубашку, мое мужество стало иссякать. Я нерешительно распахнула полы рубашки, и потом, после нескольких секунд тишины, высвободила руки из рукавов и уронила ее на пол.
Я знала, чего он теперь от меня хочет, но была не в состоянии это сделать. Я чувствовала непреодолимую внутреннюю преграду.
Я стояла там в трусиках и лифчике. Возможно, я была одета так, как могла бы одеться на пляж, но ощущала себя гораздо менее комфортно и уверенно. У меня не было желания устанавливать с Адамом зрительный контакт, и я не представляла, что делать теперь. Ну ладно, я знала, чего он теперь от меня хочет, но была не в состоянии это сделать. Я чувствовала непреодолимую внутреннюю преграду.
Его голос заставил меня вздрогнуть.
— Белье тоже! Шевелись!
Я посмотрела на него — взгляд был обнадеживающим, несмотря на то, что руки были сложены так, что, казалось, он не допустит никаких возражений.
— Давай!
Сначала я расстегнула лифчик, освободив груди, открывая пристальному взгляду Адама свои затвердевшие соски — подтверждение того, что если сама я считала сложным возвращение к рабскому мировоззрению (разве это что-то, что вы можете искоренить?), мое тело утверждало абсолютно обратное. Я чувствовала, как горит мое лицо. Интересно, насколько красной я была? Как свекла? Как семафор? Как помидор?
