Отрешенно она наблюдала за собственным неистовством, заставлявшим ее ускорять темп. Быстрее, быстрее, пока безумие не охватило ее, пока она не утратила всю власть над собой. И вот пришел миг, когда Джапоника более не принадлежала себе, а лишь этому бесконечно яркому, мигу.
Млечный Путь бледно мерцал на полуночном небе. Издалека ветерок доносил звуки грустной песни. Запах цветов разливался в ночном воздухе, густой и сладкий. Но Хинд-Див не замечал красоты персидской ночи. Мысли не давали ему погрузиться в приятное забытье. Они жгли его мозг.
Девственница!
Он не ожидал этого.
Он думал, к нему подослали убийцу.
Вот уже несколько недель Див чувствовал, как смерть хищной птицей кружится над его головой. Слишком много любителей мертвечины в человеческом облике боялись его, боялись того, что он знает. А ведал он действительно слишком много. Достаточно, чтобы ждать удара, как со стороны англичан, так и французов, не говоря уж об афганцах. Смерти он не страшился, но те, кто опасался его, не дадут умереть спокойно. То, что он знал, враги попытаются вытянуть пыткой. Див был в западне. Никому не мог он доверять, ни в ком не мог найти союзника. Он пережил уже несколько попыток покушения с тех пор, как стал добровольным затворником в своем доме. Он знал, что смерти, ему не избежать. Однако предпочел бы умереть от руки наемного убийцы, чем испытывать долгую и мучительную смерть на дыбе или в кипящем масле.
Именно поэтому Див и решил впустить убийцу в дом. Он был внутренне готов к тому, чтобы уже сегодня войти в тот мир,где никакие посетители не страшны.
Сегодняшняя ночь должна была стать последней в его жизни, и он весьма тщательно к ней подготовился. Он принял ванну, и оделся, и подобающим образом раскрасил лицо. Несколько щепоток табака, сдобренного опием, раскуренного накануне, добавили ему решимости поскорее покончить счеты с жизнью. И когда незнакомка появилась у дверей дома, он испытал нечто похожее на облегчение. Ему показалось приятным и знаменательным то, что смерть ему предстояло принять из женских рук.
Девушка показалась ему такой юной и невинной. Какую смертельную угрозу она могла представлять для мужчины, в котором сохранилась хоть малая толика добродетели. Но Хинд-Див отнюдь не был добродетельным, и он сам приготовил для гостьи сюрприз. Он знал, что делает, ибо жизнь, как говорил ему опыт, не так легко отдать, если даже тебе кажется, что ты сам этого хочешь. Да, он умрет, но не раньше, чем вкусит от жизни последнее наслаждение. Наслаждение, которое подарит ему его же убийца.
Многие из тех, кто искал расположения Хинд-Дива, посылали ему своих наложниц и рабынь, исполненные веры в то, что женщине легче склонить мужчину к сочувствию. Но после того как одна из гурий воткнула нож в его плечо, он понял, что женщины могут быть столь же опасными и вероломными, если не более вероломными, чем те, кто их к нему посылает. О да, он продолжал пользоваться услугами тех, кого к нему посылали, но лишь после того, как опаивал их наркотическим зельем. Некоторые из его наложниц оказывались опытными любовницами, иные шли на связь не слишком охотно. Но все это до того, как наркотик начинал действовать. Потом победу праздновал он, не давая взамен того, о чем его просили. Хотя если просьбы тех, кто засылал к нему гурий, оказывались безответными, сами женщины могли утешаться тем, что познали любовь самого легендарного Хинд-Дива.
Но с этой дело обстояло по-другому. После того как все было закончено, она подняла глаза, полные слез и смущения, словно не вполне поняла, что произошло.
Девственница!
Если бы только она не потянулась к нему во второй раз, умоляя утолить страсть, ту, что он сам разжег в ней, он отнесся бы к ней более настороженно. Но она не оставила в нем и тени сомнения, когда обняла страстно, дерзко, самозабвенно. Див искренне верил, что она столь же искушена в искусстве любви, сколь и он. Плевра порвалась еще до того, как он успел оценить значение этого факта. Только тогда он понял, отчего она изначально вела себя отнюдь не как соблазнительница.
— Аллах всемогущий! Кто мог послать невинную девушку в пещеру самого дьявола?
Хинд-Див, застонав, как раненый зверь, соскочил с постели. Вот она — записка, что передала ему в самом начале гостья. Он ждал увидеть исполненное колкости и яда обращение к врагу, но-ошибся: автор письма обращался к нему как к человеку, которым Хинд-Див некогда был. Ему пришлось перечесть письмо дважды, прежде чем затуманенный зельем ум постиг его смысл.
«Дорогой мальчик!
Я нашел тебе невесту. Замечательная женщина! Находчивая, здравомыслящая и обладающая по-настоящему любящим сердцем. Я отправляю ее к тебе в надежде, что ты одобришь мой выбор. А затем я одолжу ее у тебя на время. Не сомневаюсь, что ты произвел на нее неизгладимое впечатление.
Пока ты не будешь готов, она останется на моем попечении.
Но не заставляй ее ждать слишком долго, мой горделивый петушок. Мне бы не хотелось, чтобы она оказалась связанной браком с человеком, который ее не заслуживает.
Джордж Эббот».
Невеста!
Хинд-Див выругался. Сказать, что письмо его удивило, значит ничего не сказать. Такой добродетельной невесты он никак не заслуживал. Едва ли можно было представить для нее худшую партию, чем он!
Хинд-Див вернулся к своей нечаянной жертве. Девушка уже засыпала, но на его возвращение откликнулась вполне живо. Сказать по правде, она тут же обняла его и попыталась поцеловать. Неудивительно, ибо вино было обильно сдобрено афродизиаками. Именно поэтому он и сам охотно выпил бокал. Ответы, которые он получил от нее, сильно приглушили то, что осталось от его похоти, и наполнили презрением к себе.
Мисс Джапоника Фортнам! Дочь английского купца. Имя ее было ему знакомо. Он даже немного знал ее отца, так как встречались в Ост-Индской компании.
Итак, она говорила правду. Убивать его она не собиралась. Значит, он соблазнил невинную девушку!
На улице послышались возбужденные мужские голоса. Очевидно, назревала драка. Так и есть. Ожесточенное сопение, удары, затем победный клич и смех. Еще немного, и все стихло. Драчуны убрались восвояси. Ночная тишина куполом накрыла город.
Хинд-Дивом овладело чувство, назвать которое он сразу не смог. Раскаяние? Едва ли Хинд-Див мог позволить себе испытывать раскаяние. После всего, что произошло с ним в жизни. Перебирать, как четки, свои грехи в смертный час он считал проявлением трусости. Более он не считал себя ни джентльменом, ни даже человеком. Он чувствовал себя стариком, существом лет на тысячу старше того юного лейтенанта, который десять лет назад приехал служить в Персию в поисках удачи, приключений и денег. Нет, на благородные поступки он более не был способен. «Такие, как я, те, кто видит, как падают песчинки одна за другой в песочных часах жизни, не упустят момента. На беду свою, на славу или позор я родился таким, и я таков, каков есть» — так написал он в своем завещании, перед тем как покинуть свой пост в Калькутте.
