вашем мозгу, мистер Домовладелец.
– Мне кажется, леди слишком много протестует[3].
Билли рассмеялась.
– Ты процитировал «Гамлета», чтобы оправдать прикосновение к моей груди?
Наконец я выудил из ящика фонарик, поднес его к подбородку и осветил лицо.
– В прошлом месяце я водил Сейлор на «Шекспира в парке». Мы оба уснули на траве. Это одна из немногих реплик, которые я услышал.
– Кажется, у меня в ящике с припасами есть несколько свечей, – сказала Билли, с трудом поднимаясь на ноги. – Не мог бы ты пойти со мной и осветить дорогу?
Билли вытащила три свечи и расставила их по всей студии. Луч моего фонарика следил за каждым ее движением. Пока она зажигала последнюю, я не мог не заметить, какая она красивая в этом мягком сиянии. Я уж не знаю, когда успел превратиться в такого размазню, но мне ужасно захотелось пригласить ее на ужин при свечах.
Билли поймала мой пристальный взгляд.
– Что?
– Ничего. – Я покачал головой. – Где у вас электрощиток? Нам явно нужна перезагрузка.
– В туалете. Не спрашивай, зачем его там разместили.
Открыв панель, я с удивлением обнаружил настоящие предохранители.
Я все перезапустил, и в приемной зажглись передние лампы, но дальний свет все равно не работал. Я открутил один из соответствующих предохранителей и проверил его.
– Он перегорел. У тебя случайно не завалялся еще один?
Билли покачала головой.
– Гм-м…нет. У меня и лампочек-то никогда нет, и я не раз бегала в ближайший ресторанчик за салфетками, когда у нас заканчивалась туалетная бумага.
Я достал из кармана смартфон.
– Давай я позвоню Оуэну. Его офис находится рядом с новым магазином товаров для дома. Если он еще там, то купит предохранитель по пути домой.
Когда я дозвонился до Оуэна, он только что вошел в свой кабинет, так что я поймал его вовремя. Нам с Билли ничего не оставалось, как сидеть в темноте и ждать, когда он вернется. Я таял в своей рабочей одежде.
– Оуэн должен быть здесь примерно через двадцать минут. А пока мне нужно снять эту рубашку. Иначе я сварюсь.
– Не представляю, как ты в ней так долго продержался, – заметила Билли.
Я сбросил с себя этот слой одежды, а Билли забралась в свое тату-кресло. Я сел на стул напротив.
– Итак, как получилось, что ты занялась татуировками? – поинтересовался я.
– Когда мне было восемнадцать, я выставила в галерее несколько своих работ, и одну из них купил парень с татуировками. Он спросил меня о моих планах на будущее, и когда я ответила, что пока не знаю, он осведомился, не брезгливая ли я. Я ответила «нет», и он вручил мне свою визитную карточку и попросил зайти. Он сказал, что разрешит мне находиться рядом и следить за процессом его работы, чтобы понять, интересна мне татуировка или нет.
Билли улыбнулась.
– Как же рассвирепела моя мама! Она владеет галереей и пыталась заставить меня поступить в колледж и стать куратором, как она. Честно говоря, возможно, как раз поэтому я на следующий же день зашла в тату-салон того парня. Моим любимым занятием в подростковом возрасте было выводить маму из себя. Мне и сейчас это нравится… В общем, работа Девина меня заворожила, и через месяц я начала работать у него секретаршей, чтобы освоить это дело. В конце концов он взял меня в ученицы.
– Круто. Значит, он фактически раскрыл твой потенциал?
– Я никогда не думала об этом в таком ключе. – Она рассмеялась и пожала плечами. – Но, наверное, да. Хотя моя мама сказала бы, что Девин нанял меня, чтобы пялиться на мою задницу, а не потому, что у меня есть какой-то талант.
Я нахмурился.
– Это не очень обнадеживает. Были ли какие-то основания, чтобы она так решила? Этот парень к тебе когда-нибудь приставал?
Билли покачала головой.
– Ни в коем случае. Девин мне как отец. И он счастлив в браке столько лет, сколько я живу. Моя мать просто ненавидит дело, которым я зарабатываю себе на жизнь.
– Почему? – спросил я.
– Потому что не считает это искусством. Внимания Рене Холланд достойны исключительно картины, которые висят в галерее и продаются за шестизначные суммы. Она называет мою работупустой тратой таланта на рисование непристойностей.
– Ну, если уж на то пошло, я лучше пролистаю твой альбом с рисунками, чем пойду бродить по МоМА[4].
Билли улыбнулась.
– Спасибо. Мать донимает меня, предлагая показать кое-какие из моих работ на выставке, которую она планирует. Это вроде бы отличная возможность, потому что там всегда много рецензентов из журналов для людей, которым нравится мой вид искусства. Но я не уверена, что хочу, потому что мне ненавистна сама мысль о том, что я буду ей чем-то обязана.
– Знаешь старую поговорку: «Не отрезай себе нос назло своему лицу»? Иногда в жизни нужно просто с чем-то смириться, если это поможет тебе достичь желаемого.
Билли с минуту молчала.
– Да, наверное. Я об этом еще подумаю.
В конце концов появился Оуэн с нужной мне деталью, но поскольку через несколько минут ему нужно было сменить мою няню, он не смог остаться. Мы с Билли снова оказались одни.
– Хорошо. Пойду подключу эту крошку, и, надеюсь, у нас снова загорится свет, – сказал я.
– Ты продолжай, – простонала Билли. – А мне так жарко, что я даже двигаться не могу.
Через десять минут вспыхнул свет. Когда я обернулся, Билли лежала, откинувшись на спинку своего тату-кресла. Ее кожа блестела от пота; такой я и представлял ее в своих мечтах. У меня закружилась голова, и я представил, как трахну ее на этом кресле. Я все смотрел на нее и не мог отвести глаз.
– М-м-м… ты и меня рассматриваешь, чтобы все проверить? – Билли рассмеялась и села.
– Нет, вовсе нет… Я думал о проводке.
Она спрыгнула на пол и с улыбкой направилась ко мне.
– Тытакой врунишка.
– Это не так.
Билли встала передо мной и приподняла бровь.
– Посмотри мне в глаза и скажи, что в твоей голове не было грязных мыслишек обо мне.
Мой взгляд метался. Я открыл и закрыл рот, а потом снова открыл, но не смог произнести ни слова.
Билли рассмеялась.
– Все в порядке. Ты просто должен признать это, когда тебя поймают.
