запахи, которые менялись медленно, но неумолимо.
Она сидела в повозке не как королева и не как изгнанница — как человек, который отвечает за слишком многое, чтобы позволить себе слабость.
Дорога началась ещё в сумерках. Дворец остался позади тихо, почти буднично. Никто не вышел проводить. Ни один знатный господин не счёл нужным показать «милость». Только слуги, только телеги, только тяжёлый скрип колёс и храп лошадей. Именно так Маргарита и хотела — без пафоса, без лишних глаз.
Она была одета просто, но добротно. Не дворцовое платье — слишком тяжёлое и непрактичное, — а дорожное: плотная шерстяная юбка, тёплая рубаха, на плечах плащ с капюшоном, подбитый мехом. Цвет — тёмный, немаркий. Украшений минимум: цепочка с медальоном, спрятанная под тканью, и перстень, который легко можно было принять за простую безделушку. Женщина в дороге не должна выглядеть ни бедной, ни вызывающе богатой.
Клер ехала рядом — сначала напряжённая, с прямой спиной, будто всё ещё боялась, что кто-то окликнет и велит возвращаться. Потом, к вечеру второго дня, плечи её чуть опустились, дыхание стало свободнее.
— Госпожа… — сказала она тихо, когда они сделали первую долгую остановку. — Вы правда… рады, что уехали?
Маргарита посмотрела на дорогу впереди. На пыль, на тянущийся караван, на людей, которые теперь смотрели не на дворец, а на неё.
— Да, — ответила она просто. — Очень.
Клер моргнула, будто не ожидала такого ответа.
— Но… двор… — начала она и осеклась.
Маргарита усмехнулась.
— Двор — это место, где улыбаются и ждут, когда ты упадёшь, — сказала она спокойно. — А здесь я просто иду вперёд. Это честнее.
Беременность давала о себе знать всё чаще. Не болью — усталостью. Тело требовало покоя, воды, еды. Иногда накатывала тошнота, особенно по утрам, когда дорога ещё не прогрелась, а запахи ночёвок — костров, сырой земли, потных лошадей — висели в воздухе густым туманом.
Маргарита терпела. Не геройствовала, но и не жаловалась. Когда нужно — останавливались. Когда нужно — она выходила из повозки и шла пешком, чтобы не трясло. Люди это видели. И это делало её ближе.
Гуго держался сдержанно. Он ехал впереди, проверяя дорогу, следил за порядком, за тем, чтобы никто не отставал. Несколько раз Маргарита ловила его взгляд — внимательный, оценивающий. Он изучал её так же, как она — его. Это было правильно.
На третий день они заехали в город.
Город был не столичный, но живой: каменные дома, тесно прижатые друг к другу, лавки с навесами, под которыми висели связки лука, чеснока, трав. Воздух здесь был другим — пах не только навозом и дымом, но и хлебом, кожей, рыбой, солью. Люди шумели, торговались, ругались, смеялись. Жизнь.
Маргарита почувствовала странное облегчение. Город — это всегда ресурсы.
Они остановились у таверны. Невысокой, с тёмным входом и вывеской, на которой было изображено что-то вроде бочки и птицы. Внутри было шумно, жарко и тесно. Пол липкий, столы потёртые, запах кислого вина и жареного мяса.
Еда была простой. Густая похлёбка из бобов и овощей, кусок хлеба, ломоть мяса. Маргарита ела медленно, прислушиваясь к себе. Соль чувствовалась сразу — грубая, крупная. Специй почти не было.
Без соли жить можно, — подумала она. — Но без вкуса — тяжело.
После еды она встала и, не снимая плаща, вышла на улицу. Клер поспешила за ней.
— Госпожа, вы куда?
— В лавки, — ответила Маргарита. — Нам нужны соль и специи.
Клер удивлённо моргнула.
— Но… это дорого…
Маргарита остановилась и посмотрела на неё.
— Клер, — сказала она мягко, — еда — это не только чтобы не умереть. Это чтобы жить. А ещё соль — это сохранность, здоровье и сила. Мы не будем экономить на базовом.
Лавка специй оказалась небольшой, но хорошо устроенной. Внутри пахло так, что у Маргариты на мгновение защипало глаза: перец, корица, гвоздика, сушёные травы, что-то острое и тёплое одновременно. Продавец — сухой, внимательный мужчина — сразу понял, что перед ним не простая покупательница.
Маргарита покупала без суеты. Соль — много. Перец — меньше, но хороший. Лавр. Немного кориандра. Чабрец. То, что можно использовать и в еде, и в хозяйстве.
— Вам в дорогу? — спросил торговец.
— Домой, — ответила Маргарита.
Слово легло правильно.
По пути обратно Клер вдруг сказала:
— Госпожа… я… я написала письмо.
Маргарита повернулась к ней.
— Кому?
Клер опустила глаза.
— Матери… Я… я написала, что вас… что вас удалили от двора. Но… — она торопливо подняла взгляд, — я написала правильно. Что вы беременны. Что, может быть, носите наследника. Что вам нужен покой.
Маргарита молчала несколько секунд, переваривая.
— Ты сделала это из жалости? — спросила она наконец.
— Из заботы, — тихо ответила Клер. — Она… она может помочь. Или хотя бы не осудить.
Маргарита медленно кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Но больше — без меня ничего не писать. Даже из добрых побуждений.
Клер кивнула, виновато.
Маргарита не сердилась. Она понимала: в этом веке информация — валюта. И иногда добро действительно прокладывает дорогу интригам. Она просто отметила это как фактор. На будущее.
Дальше дорога стала хуже. Уже не камень — грунт. Уже не город — поля, перелески, редкие хутора. Воздух стал чище, но холоднее. По вечерам они останавливались у огня, ели горячее, и Маргарита иногда ловила себя на том, что сидит рядом с простыми людьми, слушает их разговоры и не чувствует отвращения. Напротив — это было легче, чем двор.
— Госпожа, — сказала Клер однажды вечером, — вы не такая, как я думала.
Маргарита усмехнулась.
— Я сама не такая, как думала, — ответила она.
Когда на горизонте показалась река и старые каменные строения, Клер оживилась.
— Там деревня, — сказала она. — Недалеко от поместья. Там можно нанять людей. Лучше, чем в городе. Они знают землю.
Маргарита посмотрела вперёд. На дорогу. На людей. На свою жизнь, которая теперь действительно начиналась.
— Заедем, — сказала она. — Нам нужны руки. И чистота.
Она положила ладонь на живот и тихо, почти про себя, добавила:
— Первое, что мы сделаем, — вымоем дом. Всё остальное потом.
И караван двинулся дальше.
Деревня оказалась именно такой, какой Маргарита и ожидала её увидеть — небогатой, но живой. Несколько десятков домов, вытянувшихся вдоль дороги и реки, покосившиеся заборы, дым из труб, запах навоза и свежескошенной травы. Здесь не было дворцовой показной грязи — только рабочая, честная, та, с которой можно справиться.
Караван остановился у края деревни, и люди вышли навстречу настороженно, но без страха. Они уже видели таких — господ, которые приезжают и уезжают. Только Маргарита сразу поняла: на неё смотрят иначе. Не как на
