их всех. Это будет месть за мою Мэй, которая любила вас и хотела помочь.
Эмбер вновь посмотрела на Анну.
– Уходи. И больше никогда не возвращайся сюда.
Анна опустила глаза на воду.
Все беды произошли по вине тех, кто хотел спасти своих родных… или тех, кто использовал родник в корыстных целях?
Есть ведь разница, правда?! Так почему Эмбер не понимает этого?!
Хотя… для нее разницы наверняка нет. В корысти или из добрых побуждений… люди все равно использовали родник, расходуя жизнь ее сестры.
И теперь в этих землях не останется ничего.
Анна поджала губы.
– Сестрица… можно мне остаться?
– Зачем?
– Там не останется никого, кто мне дорог. Если они все умрут… то какая разница, вернусь я или нет?
Эмбер промолчала.
– Нет, Анна. Разница есть. Ты все еще можешь выжить и идти дальше. Ты будешь помнить этот урок и, возможно, спасешь людей от этой ошибки. Так что просто покинь это место.
– Ха-ха, ты все еще хочешь спасти хоть кого-то? Ты… добрая, сестрица.
Эмбер непонимающе посмотрела на нее.
– Я? Добрая?
Понятия «добро» и «зло» остались лишь в детских книжках.
В жизни они не работают.
Анна с грустной улыбкой смотрела на Эмбер, и та лишь вздохнула.
– Иди, Анна. Пусть хотя бы ты обретешь счастье.
Девушка кивнула и побрела прочь из умирающего леса.
А жрица смерти еще долго смотрела на свой родник, пребывая в тяжелых мыслях, вспоминая прошлое.
Ее бледные губы бессильно двигались, пока она нашептывала знакомые мотивы:
О, тот, кто в лес идет, запомни:
Законы там у них свои.
Коль потерялся ты, погибель
Пришла твоя; ты с ней смирись.
Коль ты забрел, дары вкушая,
Покройся страшной чернотой;
И не ищи святую воду,
Ведь смерть пришла уж за тобой.
Кровь ее – бирюза
Рия Альв
«Хуже всего умирать весной», – так она думала, лежа на иссохшей земле и глядя в пылающее небо. И все же даже мертвая природа пустыни в хонсу[1], казалось, оживала. А она собиралась умереть, обессилев после бесконечного перехода по пескам. Кожа ее была сожжена, ноги стерты до крови. Не осталось сил даже чтобы перевернуться и не глядеть больше на выжигающее глаза солнце.
Смерть подступала, неотвратимая, как песчаная буря, как еженощный спуск Ра в Дуат[2]. И пустыня, огромная и древняя, словно Апоп[3], проглотила ее жизнь, едва заметив.
Ей казалось, что она почти дошла до города. Она не знала, помогли бы ей там. Она не знала, куда шла на самом деле. Не знала откуда. Не знала зачем. Не помнила даже своего имени. Но она шла сквозь пустыню, пока не упала, когда солнце пронзило ее одним из своих лучей. Она останется здесь. Ветра обглодают ее кости. Пески укроют то немногое, что от нее останется.
Смерть подступала, нависла над ней черной тенью. Странница вгляделась смерти в лицо, та посмотрела в ответ золотом глаз с тонким вертикальным зрачком.
– Верни меня в долину тростника, – попросила Странница у Смерти, – верни меня домой.
Смерть кивнула ей. И не было никого прекраснее ее Смерти. И золотой диск солнца покоился на голове ее между острых ушей.
* * *
– Яхмос! Ты там умерла, что ли?! – раздался раскатистый женский голос.
Яхмос потянулась, разминая затекшую от долгого сна спину, и сладко зевнула. Ей снилось что-то приятное, но она не смогла вспомнить что. Она потянулась еще разок. Погода для середины шему[4] выдалась на удивление приятная, солнце не успело еще раскалить землю, а ветра не сбивали с ног, раня лицо песком.
Яхмос потерла глаза, думая, не понежиться ли ей на мешках со льном еще немного.
Ткацкий челнок, прилетевший точно в затылок, нарушил ее планы. Яхмос ойкнула и скривилась. Потерев голову, взъерошив коротко стриженные белоснежные волосы, Яхмос бросила недовольный взгляд в окно, из которого в нее бросили челнок.
Пусть Мэат часто говорила, что уже на полпути к Дуату, бросок у нее что надо.
– Тебе Себек[5] ноги и руки поотгрызал? – недовольно спросили из дома.
Яхмос потянулась еще раз, с показательной внимательностью оглядела себя от ладоней до плеч и от стоп до бедер. Отметила, что с начала перета[6], кажется, еще немного выросла, хотя и так была выше большинства местных женщин.
– Вроде бы нет! – бодро крикнула она в ответ.
– Тогда почему ты, дрянная девка, валяешься на этих мешках, если они давно уже должны быть перетащены в мастерскую?! – Мэат наконец сама показалась в окне.
Седеющие брови нахмурены, лоб пошел морщинами, чуть сгорбленная от долгой работы за ткацким станком фигура, а сама угрожающе стоит, уперев руки в бока. Пусть Яхмос иногда называла ее старухой – в ответ на «дрянную девку», – Мэат была весьма крепкой для своих почтенных лет. Сколько же ей? Яхмос склонялась к тому, что она застала еще древних чудовищ, ходивших по земле. Сейчас пустыня пересыпала песком их кости, а Мэат жила. Поэтому Яхмос предпочитала ее не злить и покорно взвалила два мешка на плечи. Это были последние, что у них остались с прошлого шему, сейчас они надеялись на новый обильный урожай.
– Не надорвись, – бросила Мэат.
– Да я и тебя в придачу могу поднять.
Мэат покачала головой, оправила ровно остриженные по плечи волосы. Яхмос ей широко улыбнулась. Она была высокой, нескладной, но жилистой. Силы в ее нелепом теле было предостаточно. Именно поэтому три года назад Мэат и ее муж Сатни подобрали Яхмос. Им, давно потерявшим сына и не заведшим больше детей, на старости лет нужна была помощь, а Яхмос – дом. У нее получалось зарабатывать на жизнь воровством, но все же лучше коротать холодные пустынные ночи и жаркие дни под крышей.
Сначала Яхмос помогала только по дому и на пивоварне вместе с работниками, а потом, явив скрытые таланты, взялась за счета и торговлю. На семейной пивоварне Яхмос и нашли, когда она, переоценив силы, упилась краденым и уснула. Несмотря на то что Мэат любила браниться, добрые все же были люди. Иные бы на месте убили.
Яхмос быстро перетаскала все мешки, чтобы не раздражать старуху больше. Пристроив их рядом со станком, она и челнок вернула на место. Потыкала пальцем разноцветные натянутые нити, потянула одну и отпустила, позволив вибрировать.
– Куда руки тянешь? Это тебе не арфа! – прикрикнула на
