были слишком чувствительными. Яхмос боялась, что сейчас придется объяснять, почему это подругам интересны всякие незначительные вещи друг о друге, но Иринефер сжалилась над ней и задумалась. Снова постучала коготком по губам.
– Я не знаю, – наконец сказала она, – сложно представить что-то другое, когда привыкла к одной одежде.
Яхмос вздохнула. Зверолюди считались ближайшими потомками богов, божественного дыхания в них – куда больше, чем в людях, оттого они малочисленны. И потому же их берегли, с самого рождения и до смерти, не выпуская из храма того божества, потомками которому они приходились.
Считалось, что даже земля за пределами храма не– достаточно чиста, чтобы любимые дети богов ступали по ней. Если зверолюди начнут жить в городах, заниматься тем же трудом, что и обычные смертные, тем прогневают богов, и падет их кара на весь Та-Кемет[12].
Запрет этот подкреплялся не одной лишь угрозой. Шею каждого зверочеловека сковывал ошейник. Говорили, что он задушит отступника, стоит лишь отойти слишком далеко от храмовых стен.
Услышав об этом впервые, Яхмос подумала, что даже у презираемых рабов больше возможностей сбежать, чем у почитаемых всеми потомков богов. Иринефер строго запретила ей высказывать такие мысли, за них можно было лишиться головы.
Каждая часть жизни зверолюдей была подчинена строгим распорядкам. Стены храмов слышали их первый плач. Всевидящие глаза богов безучастно наблюдали, как их разлучают с родителями. Вся жизнь их проходила подле ног божественных статуй в молитвах за благополучие Та-Кемет и долголетие пер-а. Последнему их выдоху, с которым ка и ба[13] покидали тело, тоже внимали лишь стены святилищ.
Крохотный мир божественного дома, который ты покинешь, лишь отправившись в далекий путь до Дуата. Яхмос охватывал ужас от одной мысли об этом.
– Бирюза, – вдруг сказала Иринефер, – если бы мне было дозволено, я носила бы бирюзу.
– Потому что в нее, пролившись, обратилась кровь Бастет? – без особого энтузиазма спросила Яхмос.
Иринефер помотала головой, черные волосы ее, ровно подстриженные по плечи, как и у всех жриц кошачьего храма, разлетелись вороньими перышками.
– Кости их – серебро, плоть – золото, а волосы – лазурит[14], – произнесла она заученные слова о божественных обликах, – но все же мне больше… – она замялась, а потом будто вытолкнула из себя непривычное слово: – нравится бирюза.
– Я принесу тебе бусы из бирюзы, – пообещала Яхмос.
Глаза Иринефер удивленно расширились.
– И что я буду с ними делать?
Яхмос улыбнулась.
– Хранить, как самый страшный секрет.
* * *
Яхмос задумчиво повертела в руках усех[15] – ворот состоял из более мелких вытянутых камушков бирюзы, крупные же свисали по краям. Такое украшение оживило бы даже унылые одежды храмовой жрицы. И все же оставалась одна проблема.
– Что же вас смущает, драгоценная госпожа? – Торговец хитро прищурился, глядя на Яхмос. – Вы выбираете украшение себе, разве может столь прекрасная девушка жалеть средств, чтобы подчеркнуть свою красоту?
Яхмос чуть не расхохоталась. Любому, кто сомневается в себе, воистину стоило пройтись по торговым рядам с тугим кошельком. Через некоторое время от похвал, сыплющихся со всех сторон, ощутишь себя подобным богам.
– Это в подарок, – сухо отозвалась она.
– Тем более, – сразу же переключился торговец, – выбираете подарок сестре или матери? Такое украшение сможет передать всю полноту ваших чувств.
Вздохнув, Яхмос подумала, что всю полноту ее чувств не передали бы и сокровищницы всех жен пер-а. Иринефер слишком много сделала для нее, чтобы это можно было оценить какой-либо вещью.
– Дело не в цене, – сказала Яхмос, и глаза торговца тут же жадно загорелись. – А в том, что это украшение должно быть удобно спрятать.
Иринефер нельзя будет показать подарок. Даже по праздникам им разрешалось надевать лишь определенные украшения, а любые подарки жрецам и жрицам были запрещены. Жрецы-зверолюди общались с людьми, но считалось, что им лучше бы не выделять никого и печься о благополучии всех в равной степени.
– Такое никуда не упрячешь. – Из-за спины торговца вынырнула девушка на пару лет младше Яхмос.
– Уйди, дочь, – шикнул на нее торговец, решив, что она сейчас прогонит покупательницу, но девушка шикнула на него ровно в той же манере.
– Подожди, отец! – Она вытащила что-то из небольшого мешочка и протянула Яхмос.
На ладонь опустилось странное ожерелье. На тонкой золотой цепочке висела фигурка, вырезанная из кусочка бирюзы. Яхмос сначала не поняла, что это, столь необычным было изображение: на лунном полумесяце, точно на судне с парусом, сидела кошка. Казалось, что они вместе, луна и кошка, плыли куда-то подобно Ра, совершающему свой ежедневный путь.
– Я увидела этот образ во сне, – продолжила девушка, – даже пошла в храм, чтобы мне растолковали, что я такое увидела. Добрая жрица Бастет сказала, что это к дальним странствиям. Я собиралась сделать богатый воротник, но сейчас думаю, что вам он подойдет в таком виде и очень понравится вашей сестре.
Яхмос быстро закивала. Искусно вырезанную фигурку не хотелось выпускать из рук, а вот расстаться с деньгами вышло очень легко.
– У вас так интересно волосы выкрашены, новая мода? – спросила дочь торговца, когда Яхмос уже собиралась уходить.
– Что? Где?
– Тут. – Девушка удивленно коснулась собственной головы чуть выше и левее виска.
Яхмос запустила руку в волосы и скосила глаза до боли. Все же смогла увидеть пробившуюся среди белых одну лазуритовую прядку.
* * *
По пути домой Яхмос думала о том, не посчитает ли Иринефер подарок более чем скромным. Она руководствовалась практическими соображениями, но все же Иринефер сделала для нее слишком много.
Первой, кого увидела Яхмос, придя в себя в храме шесть лет назад, была Иринефер. Жрица не отходила от нее, осторожно поила водой, бульоном и укрепляющим отваром, обтирала влажной тканью. И молилась, наверное. Яхмос почти не помнила тех дней, они слились в череду невнятных образов, где полутемные помещения храма тонули в бесконечных песках пустыни, пламя свечей обращалось алыми цветами и крыльями бабочек, тени жрецов и жриц принимали очертания будто знакомых, но забытых людей, а голоса их становились журчанием рек и рокотом водопадов.
Только голос Иринефер звучал спокойно и размеренно, умиротворял, погружая в сон, точно мурчание домашней кошки. Глаза ее сияли золотом солнца из-под ресниц. Яхмос заглядывала в них, говорила что-то и вновь проваливалась во тьму, где по бескрайним полям бродили тени и качался золотой тростник.
Лишь через полторы недели[16] она почувствовала себя действительно лучше и полностью пришла в сознание. Чудо, что ей разрешили остаться в храме так долго. Иринефер как-то удалось убедить верховного жреца, что Яхмос привели к ним сами боги, а
