Иринефер, вырываясь.
Никто не внял ее словам.
Иринефер втащили в главный зал вместе с остальными. Бросили на колени под ноги статуе Бастет. Вскинув голову, Иринефер посмотрела в каменные глаза своей богине. Кошачья голова ее не выражала ни единой эмоции, лапы безучастно сжимали анх. Иринефер вспоминала слова, сказанные Яхмос, о том, что она хочет сразиться за свою свободу. Сейчас она казалась такой далекой, будто они стояли, разделенные рекой, на берегах которой ждали крокодилы. Но Иринефер хотела бороться. Больше ей все равно ничего не осталось.
Ритуальный кинжал вошел в грудь первой жрицы. Та приняла свою участь безропотно, даже не вскрикнув.
А Иринефер закричала:
– Они никогда не ценили нас! И при малейшей опасности готовы откупиться нами, чтобы не гневить пер-а, но умилостивить богов! Разве можно молить о благе для таких, как они?!
Ей заткнули рот. Она вцепилась в ладонь зубами, вгрызаясь до крови, чувствуя, как ломаются под зубами кости. Но удар наносил другой жрец.
И это он с размаху опустил кинжал ей на грудь.
Иринефер смотрела в глаза Бастет, и казалось, та смотрит в ответ. Каменный взгляд ее тяжел, как крышка саркофага. Анх в руке ее подобен петле ошейника, ломающего шею.
То, что есть в каждом храме. То, что есть и у пер-а. То, что можно возить с собой, не привлекая внимания.
«Я не буду молить, – мысленно произнесла Иринефер, обращаясь к богине, – но выбери меня, дай мне гнева Сехмет[38], и я освобожу весь свой народ, прославляя имя твое».
Лезвие кинжала порвало одежду и отскочило. В прорези мелькнула бирюза спрятанной подвески. Тонкая пластинка не дала даже трещинки.
Одна из стоящих рядом жриц вдруг бросилась на тех, кто держал Иринефер, за ней – еще одна. Иринефер отшвырнула своих пленителей, оставив глубокие раны заострившимися когтями. Ринувшись вперед, она вспрыгнула на постамент и вцепилась руками в каменный анх. Она тянула и сжимала его изо всех сил, пока не потемнело в глазах, потому едва заметила, когда рядом с ее руками легли чужие руки. Распахнув глаза, Иринефер встретилась с взволнованным взглядом цвета бирюзы.
– Если я позову тебя с собой, ты пойдешь? – спросила Яхмос.
– Да, – ответила Иринефер так же, как уже отвечала, давным-давно, встретив Яхмос в песках.
Была ли она человеком или чьей-то ка, отправившейся в странствие? Неважно, ведь Яхмос пришла, чтобы освободить ее.
– Если я назову тебя сестрой…
– Я назову тебя сестрой в ответ.
Яхмос сильнее сжала анх, Иринефер потянула со всей силы. И он разлетелся на куски. Зазвенели упавшие к ногам ошейники.
– Я отправлюсь к пер-а! – провозгласила Яхмос, и голос ее эхом отдался от каменных сводов.
– Я доставлю тебя. – Иринефер сделала шаг с постамента и опустилась на пол мягкими лапами огромной львицы.
Когда они вышли из храма, боги взирали на них, а буря стояла над раскаленной докрасна пустыней. Мрачная кара Сета висела над их головами. И Ра глядел на них алым глазом солнца.
Иринефер хватило нескольких мощных прыжков, чтобы достигнуть столицы, словно сами боги уложили путь ей под лапы. Стражи пер-а не отшатнулись в ужасе при их приближении, они ощетинились хопешами[39]. Иринефер рвала их когтями, разбрасывала в стороны лапами. Яхмос хлестала нехехом. Клинки вгрызались в их тела, и кровь, алая и бирюзовая, смешивалась, окропляя землю.
Когда они ворвались в покои пер-а, едва переставляли ноги. Иринефер казалось, что она видит, как вокруг качается тростник, будто ка и ба ее уже отделялись от тела. Пер-а с мольбой воззрился на юношу с красными змеиными глазами[40]. Но он с безучастным видом отошел в сторону, даже не подняв оружие.
Тогда пер-а в жалкой попытке защититься взмахнул анхом. Острый край оцарапал Яхмос щеку.
Иринефер смотрела на жалкого человека, возомнившего себя великим. И на Яхмос. Кости ее – серебро. Плоть ее – золото. Волосы ее – лазурит. Кровь ее – бирюза.
Тот, кто назвал себя властителем Та-Кемет, тот, кого провозглашали наместником богов, рухнул к ее ногам, заливаясь слезами и моля о пощаде.
Тень Рофана
Юлия Макс
Verbum caro factum est[41].
Евангелие от Иоанна, 1:14
Мысль, запечатленная на бумаге, становится живой, реальной и обретает плоть через персонажей, сюжет, эмоции.
Мотор автомобиля тихо рычал на узких поворотах горной дороги. За окном пассажирского сиденья она видела Альпы и судорожно сжимала пальцами синий наполовину исписанный блокнот, боясь даже моргать. Горные хребты тянулись навечно застывшими великанами. Они казались тяжелыми, настоящими, как правдивые слова, которые все никак не решаешься записать.
На ее лице появилась счастливая улыбка, которая оказалась столь заразительной, что и мужчина за рулем не смог сдержать своей.
– Ты знаешь, что, как только видишь их, сразу становишься такой радостной, словно выиграла джекпот?
– Знаю. Каждый раз чувствую это, – не отрывая взгляда от каменных пиков, ответила она.
– Лина, ты уверена, что хочешь здесь побыть одна? Может, мне остаться?
– Я уверена. Мне это нужно, милый. Рукопись не клеится, а в горах я всегда ловлю вдохновение. – Она смешно скривилась. – И дедлайн на меня давит.
Они достигли поселка Штайнберг-ам-Рофан, который находился в южном Тироле, в получасе езды от озера Ахензее. Каролина Стинова специально выбрала отдаленную местность, чтобы можно было в одиночестве, а не в толпе туристов бродить среди гор.
– Веди себя хорошо, а то я тебя знаю! – пожелал ей муж и поцеловал на прощание. – Я вернусь через неделю.
Лина помахала рукой вслед отъезжающей серебристой «Тойоте».
Познакомившись с милой хозяйкой Дэнисой, Лина вкатила мятного цвета чемодан в свои апартаменты и осмотрелась. Все оказалось даже лучше, чем на фото: в ее распоряжении была отдельная спальня и просторная кухня с дубовым столом. Простая деревянная мебель на австрийский манер, на стенах висели фото гор. Из окон, насколько хватало взгляда, виднелись Альпы. Каролина надолго застыла, наблюдая, как облака словно целуют зеленый свежескошенный луг, а затем медленно и лениво поднимаются к вершинам.
Она улыбнулась, ощутив тот самый прилив мыслей и чувств, который следовало как можно скорее вылить в письменную форму. Быстро распаковав вещи, Лина переоделась и достала ноутбук.
Герои в рукописи двигались к последнему испытанию, и требовался яркий толчок, запустивший цепную реакцию, но Каролина никак не могла его нащупать. Она писала предложение, стирала и снова начинала заново.
Неужели спустя десять написанных романов, у нее начался творческий кризис? Еще и весной. Каролина всегда усмехалась, когда коллеги-писатели говорили
