очень старое воспоминание, – вдруг заговорила Иринефер после того, как они долго сидели в молчании, прислонившись спинами к храмовым стенам.
Воздух прогревался, становясь все суше и жарче. Клонило в сон, и мысли делались неповоротливыми и тяжелыми, как сытые крокодилы.
– Одна из жриц, когда мы тайком обсуждали, как же возможно избавиться от силы ошейников, сказала, что ее перевозили из одного храма в другой вместе со мной. Я этого не помнила раньше. Но теперь… теперь мне кажется, что я вспоминаю, как мы ехали через пустыню, как я бежала в пески за кем-то, а потом упала, потому что ошейник чуть не убил меня.
– Бежала? – удивилась Яхмос. – За кем?
Иринефер пожала плечами.
– Все так спуталось. – Уши поникли, а хвост нервно забил по песку. – Мне казалось, что я видела лазуритовый платок и кожу, загорелую до золотого цвета. Почти как у тебя в этом году.
Яхмос посмотрела на собственную руку. Хмыкнула. В прошлые года кожа ее загорала заметно сильнее.
– Еще мне кажется, что я видела, как вокруг меня вместо песков качается тростник. – Иринефер подняла голову, мечтательно улыбаясь всем богам сразу. – Не знаю, может, это был просто сон о том, что я могу быть свободной и бежать куда захочу, а может, я просто умирала[33]. Но я хочу снова почувствовать себя такой же вольной. Я хочу сразиться за это.
* * *
Жара упала на город тяжелым пологом. Словно разгорелась огромная печь, прожаривая землю до хруста. Раскидистые листья пальм сворачивались, становясь похожими на тонкий желтый папирус. Всходы льна и ячменя иссыхали раньше, чем их успевали собрать. Раскаленным воздухом невозможно было дышать, и город вымер, прячась в тенях, не дававших и капли прохлады. Вторую неделю боги являли свой гнев.
Через несколько дней после изречения их послания на всех площадях, на рынках и улицах глашатаи выкрикивали слова пер-а, толпы же передавали из уст в уста:
– Разве может быть деяние пер-а неугодно богам? Я наместник богов, я потомок богов.
Слыша эти слова, Яхмос представляла, как пер-а произносит их, возвышаясь над толпой на такой высоте, что каждый человек кажется не больше песчинки. Пшент[34] его сияет белым и алым, урей[35] поднимает золотую голову кобры. Что он возьмет в руки? Нехех и хек[36], чтобы показать, что он пастырь людей? Или уас и анх[37], чтобы продемонстрировать единение с Сетом и другими богами?
– Я забрал потомка Сета из храма его, но то угодно богам. Сет страж богов, страж Та-Кемет и страж пер-а. И правильно то, что потомок его будет хранить меня, сопровождать в каждом походе и нести победы в войнах. То дела угодные Сету. Каждый, кто посмеет сказать, будто это не так, – отступник и предатель, подлежащий немедленной казни.
– Я не жрица, конечно, – Яхмос криво усмехнулась, – но сдается мне, пер-а неверно истолковал волю Сета.
Ответ бога пустыни был красноречив. Выглянув из окна, Яхмос видела песчаную бурю, идущую на город, такую черную, что днем стало темно почти как ночью. Ветер рвал полотна, натянутые между домами, сбивал людей, отрывая их от земли и бросая обратно. Слуги в панике сновали по дому, пытаясь подготовить его к бедствию.
– Посмотрим, чего люди испугаются больше, гнева пер-а или гнева богов.
– Ты что, веселишься?! – Мэат с такой силой дернула ее за плечо, что чуть не выбила его. – Что радует тебя в том, как мы оказались зажаты между змеями и крокодилами?
– Люди могут принять сторону богов, – ответила Яхмос.
– Что они сделают? Ворвутся в храмы и будут молиться в слезах? Пытать верховных жрецов? Никто не знает, как снять ошейники. – Глаза Мэат пылали такой яростью, что она сама стала похожа на разгневанную богиню.
– Пер-а должен знать, – попробовала возразить Яхмос, но Мэат тут же оборвала ее:
– Тогда им стоит пойти прямо к нему и требовать? Против его армии без оружия? Он прикажет убить каждого, только бы у него не отобрали игрушку, а воины его не пожалеют никого, потому что их выучили не чувствовать жалости.
– Тише, любимая, – попробовал утихомирить ее муж, но она отмахнулась от его слов и лишь сильнее вцепилась в плечи Яхмос.
– Наш сын был воином, лучшим из них, но посмел ослушаться приказа, посмел не убить по воле пер-а жреца, который отказался устанавливать в храме статую пер-а, что будет больше статуи Ра. Тогда его убили на месте, задавили числом, а тело выставили на обозрение. Солнце жгло его, а падальщики пожирали. И ни один бог не вступился за моего сына.
– Но если все…
– Все, но не ты? Почему не выступаешь ты?
Глаза Яхмос расширились.
– Она же просто девушка, – попробовал вступиться за нее Сатни.
– Не потакай ей! – Мэат бросила злой взгляд на мужа, а потом снова обратилась к Яхмос: – Ты можешь дальше срезать лазуритовые пряди. Можешь побриться налысо и носить парик. Можешь чернить золотую кожу и серебряные зубы. Но что ты сделаешь с глазами и кровью цвета бирюзы? Как ты продолжишь врать себе? Как долго ты будешь стоять в стороне?
Пальцы ее разжались, позволив Яхмос отшатнуться.
– Пер-а накажет людей за подчинение богам. Боги накажут за подчинение пер-а. Эта буря, – сказала Мэат, махнув рукой, – не уничтожит его дворец, не погребет под собой его армию, но убьет нас всех. И если ты можешь что-то сделать, так сделай. Если ждешь, что люди восстанут, подними голову первой. Но будь готова дорого за это заплатить.
Яхмос вновь посмотрела на бурю, закрывшую собой горизонт. У нее было золото, серебро, лазурит и бирюза – хватит ли этого, чтобы расплатиться за то, что она так желала получить?
* * *
Ноги скользили по плитам храма, Иринефер упиралась и вырывалась что было сил. Понадобилось четверо жрецов, чтобы сдержать ее. Слова верховного до сих пор отдавались у нее в ушах: «Вы отправитесь в Дуат, – говорил он, дрожа, – и будете слезно молить богов о нашем спасении».
Остальные жрицы не сопротивлялись, безропотно последовали в главный зал, только Иринефер упиралась, царапалась и кусалась. И словно поддавшись ее эмоциям, храмовые кошки зашипели, выгибая спины, начали бросаться на жрецов, но те, поглощенные страхом, отбрасывали животных, позабыв об их святости.
– Они просто убьют нас! – кричала Иринефер. – Убьют, чтобы самим выжить!
– Но буря убьет нас всех. Если все равно умирать, не стоит ли попытаться кого-то спасти, – возразила другая жрица. Старость уже согнула ее спину и затуманила глаза. Разум, наверное, тоже.
– Они могут просто отпустить нас! Исполнить волю богов! – закричала
