потому они не могут отпустить ее до полного выздоровления. Яхмос предполагала, что ей двигало не только милосердие, но и любопытство. Проведя всю жизнь взаперти, невольно начнешь цепляться за каждое событие. Но, к несчастью для них обеих, Яхмос не помнила совершенно ничего, даже собственного имени. Тогда Иринефер дала ей рен[17], взамен открыв ей собственное полное имя, которое не знал никто более. Это было честно. Так они обрели власть друг над другом[18].
Сколь ни была красноречива Иринефер, человеку, не посвященному в тайны жречества, не место в доме богов, потому Яхмос покинула один, чтобы начать скитаться по другому[19]. Пер-Бастет не был к ней приветлив. По его узким улицам сновало множество таких же голодных беспризорников, как и она сама. Но Яхмос была умнее, ловчее и сильнее многих. Она быстро научилась воровать, нанималась на любую работу, чтобы получить плату хотя бы едой. Приметная внешность не помогала ни в том, ни в другом. Ее было легко запомнить и заприметить в толпе, а наниматели смотрели с подозрением. Она чернила волосы грязью и копотью, но почему-то от белоснежных прядей все отходило до странного быстро.
Но Яхмос выживала. Убегала от городской стражи и работорговцев, думающих, что из нее выйдет интересный товар. Пару раз чуть не была съедена крокодилом, нанявшись помогать рыбаку. Едва не замерзала до смерти, когда на город опускалась холодная ночь. Но если удавалось выкроить хоть немного времени между поисками еды и ночлега, она приходила к храму. Не для того чтобы жаловаться богам на судьбу или просить их о новой жизни, а потому что Иринефер вознамерилась сама создать для Яхмос эту новую судьбу.
– Опять все колени разбиты, – сетовала Иринефер, и хвост ее гневно качался из стороны в сторону. – И костяшки. А на скуле что? Тебя били?!
– Я дралась! – возражала Яхмос, гордо вскидывая голову. – С целой сворой мальчишек за совсем чуть-чуть заплесневевшую лепешку.
Глаза Иринефер в ужасе расширились, она закрыла рот ладонью.
– Да я же выиграла! – не поняла ее ужаса Яхмос.
– Иногда мне кажется, – качая головой, говорила Иринефер, – что тебе покровительствуют Сет и Сехмет.
Яхмос лишь хмыкнула. Возможно, в словах ее была доля истины, как иначе, если не с благословения Сета, она в одиночестве пересекла мертвые земли пустыни[20]?
– Сиди здесь, – строго говорила Иринефер, оставляя Яхмос в глубокой, как воды Нила, тени от высоких храмовых стен. – Принесу целебного настоя, чтобы раны промыть, а потом будем повторять счет и скоропись.
Яхмос лишь кивнула. Ей самой идея учить бродяжку чтению, письму и счету казалась странной, но Иринефер была уверена, что с ее напором и полученными знаниями Яхмос обязательно перестанет скитаться и найдет себе достойное место. Так в итоге и получилось, за что Яхмос тоже будет благодарна Иринефер всю нынешнюю жизнь и позже, когда придет время отправляться в Дуат.
Потом Иринефер обмывала содранные в кровь колени и костяшки, накладывала мазь на лиловый синяк на скуле. Раствор жегся, а мазь холодила. Яхмос писала на песке, старательно выводя знак за знаком два разных текста.
– «Сестра на другом берегу, между нами река, и крокодил ждет на песке»[21], – прочитала Иринефер начало фрагмента. – Лирику ты хорошо запоминаешь. Ты вообще быстро учишься, будто тебе и Тот[22] покровительствует.
Она углубилась в чтение второго.
– Над начертанием стоит еще работать, – критично говорила Иринефер, – и ты два вида письма смешала. Я же объясняла, для описания деяний богов – один, для мирской жизни – другой[23]. Что тут у тебя?
Глаза Иринефер заскользили по знакам, Яхмос мысленно повторяла про себя текст: «Позвал Сетх Гора отобедать в доме его. И ели они долго. И пили они долго. Утомились они и уснули. Но проснулся Сет и ощутил…»
Иринефер закрыла ладонью рот. Затем глаза. Лицо ее пошло пятнами румянца. Она стерла все написанное подошвой и только потом отвела ладони, чтобы посмотреть на Яхмос с гневом, достойным Сехмет.
– Я тебя такому не учила!
– Это рассказ о богах. Я пишу только правду. – Яхмос развела руками.
– Где ты слов только таких набралась! – Иринефер еще раз затерла уже и так нечитаемые символы.
– На улице.
– Их там что, на стенах пишут?!
– Были бы грамотнее, писали бы. – Яхмос разулыбалась. – Я написала пару раз.
Иринефер снова закрыла лицо ладонями и издала звук, похожий на тот, что можно услышать от кошки, которой наступили на хвост.
Тогда Яхмос усмехнулась. И незаметно стерла выступившую на ранах бирюзовую сукровицу. Так же как сейчас, придя домой, тайком взяла нож и, с трудом различая цвета в медном зеркале, срезала под корень лазуритовые пряди.
* * *
– Шему будет долгим и злым в этом году, – сказала Мэат с видом мрачной пророчицы.
Яхмос подняла голову от счетных записей. Она уже давно не путалась в типах письменности и считала без ошибок. Легко вычисляла любые попытки поставщиков обсчитать их, выбивала у заказчиков лучшую цену. Сама готовила лечебные мази и настойки. Иногда, конечно, таскала мешки и бочки, поскольку Мэат считала – женщина должна уметь все, а Сатни думал, что мудрее его жены разве что сам Тот, и потому всегда с ней соглашался.
– Опять колени? – спросила Яхмос с некоторой долей скепсиса.
Шему выдался на редкость прохладным, и сезон засухи словно бы грозил кончиться раньше срока и пролиться благодатными дождями, не дожидаясь выхода Сепедет[24]. Быть может, в этом году служители смогли особо умилостивить богиню Тефнут[25]?
– Не колени, – покачала головой Мэат, заканчивая дошивать новое храмовое одеяние. – Я видела змею, пытающуюся выбраться из корзины. И видела песчаную бурю, затмившую солнце. Когда пойдешь в храм, расскажи обо всем своей жрице[26], и пусть она скажет, что это лишь опасение старой женщины, видевшей на своем веку много горя.
Яхмос поднялась, взяла жреческие одеяния и понесла их в храм вместе с тревожными снами и тяжелыми предчувствиями.
* * *
Пересекая рыночную площадь, Яхмос ощутила, что привычная шумная толкотня сегодня кажется ей не веселой и злой, а тревожной. Словно все по кругу обсуждают некую новость, известную многим, но никто не говорит ничего прямо.
Но шепотки расползались испуганными змеями.
– Так разве же он не прав? Разве же может быть он в чем-то не прав? Нет-нет, каждый шаг его угоден богам.
– А если все-таки…
– Тихо ты! Не заикайся о таком даже!
– Неспокойно все же.
– Молись богам усерднее, и тревог никаких не будет.
– Все равно от нас ничего не зависит.
