выражение определенного смысла будет заключаться в подборе нужного слова и размещении его в нужное место, как это делается с числами при решении алгебраических уравнений. Думаю, что преимущества такого подхода очевидны. Однако менее очевидно, с точки зрения здравого смысла, сесть и целенаправленно начать придумывать слова. Прежде чем описывать способ, каким можно создавать подходящие слова, я, пожалуй, лучше разберусь с возможными возражениями.
Если вы скажете любому мыслящему индивиду: «Давайте организуем общество по изобретению новых и более точных слов», он прежде всего возразит, что это глупая затея, и, вероятно, добавит, что наши наличные слова, если ими умело распоряжаться, вполне позволят обойти любые трудности. Это последнее возражение, конечно, является теоретическим; на практике же каждый из нас признает неадекватность языка – вспомните такие выражения как: «У меня нет слов», «Дело не в том, что он сказал, а как он это сказал» и так далее, но, в конечном счете, он ответит вам приблизительно следующее: «Это невозможно сделать таким педантичным способом. Язык может развиваться постепенно, так же, как растут цветы; его нельзя подлатать как механизм».
Любой искусственный язык будет лишен характера и живости. Посмотрите на эсперанто и другие подобные языки. Целостное значение слова проявляется постепенно, по мере того как слово обрастает ассоциациями и все прочее в том же роде.
Во-первых, этот аргумент, как и большинство аргументов, возникающих, когда кто-то предлагает что-то изменить, в расширенном виде означает: то, что есть, то и должно быть.
К тому же мы никогда не пытались целенаправленно создавать слова и все живые языки развивались постепенно и бессистемно; следовательно, язык не может развиваться по-другому. В настоящее время, если мы хотим сказать что-то поверх уровня геометрических определений, мы должны проделать трюк со звуками, ассоциациями и так далее; следовательно, все это по необходимости присуще самой природе слов. Но здесь очевиден закон non sequitur[14]. Заметьте, что, когда я предлагаю абстрактное слово, я всего лишь предлагаю расширение нашей актуальной практики. Дело в том, что на самом деле мы изобретаем и творим конкретные слова. Аэроплан и велосипед были изобретены, и мы изобретаем для них названия, и это вполне естественное и оправданное изобретательство.
Это всего лишь следующий шаг – создание имен для ныне безымянных вещей, существующих в нашем сознании.
Вы говорите мне: «Почему вам не нравится мистер Смит?», а я отвечаю: «Потому что он лжец, трус и так далее», и почти наверняка я не раскрываю истинную причину. В моем сознании ответ звучит так: «Потому что он – ну вот такой человек», – и этот ответ заменяет то, что я понимаю, и поймете вы, если бы я мог вам это сказать.
Почему бы не найти имя для…
Единственная трудность заключается в том, чтобы достичь соглашения относительно того, что именно мы называем. Но задолго до того, как возникнет эта трудность, читающий, думающий человек отвергнет саму идею изобретения слов. Он воспользуется упомянутым мною выше аргументом или какими-то другими, более или менее язвительными и насмешливыми, начнет задавать каверзные вопросы. На самом деле все эти аргументы – вздор. Отторжение возникает на почве глубокого беспричинного инстинкта, суеверного по своему происхождению. Это сродни ощущению, что любой прямой рациональный подход к чьим-то трудностям, любая попытка решить жизненные проблемы так, как решают уравнения, может привести в никуда, более того, этот путь небезопасен. Можно на каждом шагу услышать эту идею, которую высказывают самыми окольными путями.
Вся чушь, которую плетут о нашем национальном гении, умеющем «стоять до конца», и весь этот приторный безбожный мистицизм, противопоставляемые ценностям и здравому смыслу, означает, по существу, что самое безопасное – это вообще не думать.
Я уверен, что это чувство восходит ко всеобщей детской вере, что воздух полон витающих в нем мстительных демонов, которые только и ждут возможности наказать за самонадеянность[15].
У взрослых эта вера сохраняется как страх перед чрезмерно рациональным мышлением. «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель»[16]. Гордыня предшествует падению и так далее, а самая опасная гордыня – это ложная гордыня интеллекта. Давид был наказан за то, что исчислил народ – то есть за то, что использовал свой интеллект в научных целях. Идеи, такие как эктогенез, если даже отвлечься от ее возможного воздействия на здоровье расы, семьи, жизни, воспринимаются как кощунственные.
Подобным же образом любая атака на такую фундаментальную категорию, как язык, атака на саму структуру нашего разума есть кощунство, а значит, представляет опасность. Реформировать язык равносильно тому, чтобы фактически допустить вмешательство в Божье творение. Хотя я не утверждаю, что каждый сформулирует эти мысли именно таким образом.
Это возражение важно, потому что оно заставит многих людей отказаться даже помышлять о такой идее, как реформирование языка. И конечно, эта идея бесполезна, если ее не поддержат очень многие.
Для одного человека или группы людей попытка создания языка, то, чем, как я сейчас понимаю, занимается Джеймс Джойс, так же абсурдна, как попытка человека в одиночку играть в футбол. Нужно несколько тысяч одаренных, но психически нормальных людей, которые посвятят себя изобретению слов с той же серьезностью, с какой люди посвящают себя исследованию творчества Шекспира. Если удастся это сделать, то мы сможем совершить с языком чудеса.
Теперь о средствах. Можно наблюдать случаи успешного изобретения слов, хотя и грубых, и в ограниченном масштабе, среди членов больших семей. Во всех больших семьях бытуют два – три слова, характерных только для них. Это слова, которые они придумали сами, и со временем эти слова приобрели иное значение, которого нет в словарях. Они говорят: «Мистер Смит – это особый человек». Использование некоего доморощенного слова не вызывает никакого затруднения в его понимании другими членами семьи. То есть здесь, в пределах семьи, существует прилагательное, заполняющее одну из многих лакун[17] в словарях. Совместный опыт помогает этой семье изобретать слова. Без совместного опыта, конечно же, ни одно слово не может ничего значить.
Если вы спросите меня: «Как пахнет этот бергамот?» – я могу ответить: «Примерно как вербена». Если вам знаком аромат вербены, то вы меня поймете почти правильно. Следовательно, метод изобретения слов – это метод аналогии, основанный на безошибочном общем знании; надо иметь стандарты, к которым можно обратиться, не рискуя нарваться на недоразумение, как, например, в случае отсылки к запаху вербены.
По существу, речь идет о том, чтобы придать слову физическое (может быть, даже образное) существование. Просто толковать об определениях – пустое занятие; это можно видеть каждый раз, когда пытаются определить любое из слов,
