все произведения Мередита и Джордж Элиот, а кроме того, его перу принадлежат блестящие прозаические повествования, такие как «Основа всех дел» и «Автобиография вора».
В чем притягательность Рида? В нем есть то же очарование, что и в детективных рассказах Остина Фримена или в собрании курьезов капитан-лейтенанта Гоулда. Это очарование бесполезного знания.
Рид являл собой образец энциклопедической учености. Он обладал огромным запасом разрозненных сведений, а живой дар рассказчика позволял ему превращать этот запас в книги, которые вполне сойдут за романы. Если вы получаете удовольствие от дат, списков, каталогов, конкретных деталей, описаний производственных процессов, витрин лавок древностей, биржевых курсов и аукционов, если вы хотите знать, как работала средневековая катапульта или как выглядело убранство тюремной камеры сороковых годов девятнадцатого века, то едва ли вам удастся не восхищаться Ридом.
Сам он, конечно же, не рассматривал свое творчество в таком свете. Он гордился своей точностью и составлял свои книги из газетных вырезок, но диковинные факты, которые он коллекционировал, помогали добиваться того, что он считал своей «целью». В своем фрагментарном стиле он был социальным реформатором и энергично критиковал самые разнокалиберные пороки, такие как, например, кровопускание, монотонный труд на конвейере, частные приюты, целибат духовенства и тугое шнурование корсажей.
Моей любимой книгой Рида всегда была «Грязная игра» – книга, не содержащая какой-то конкретной критики. Подобно большинству романов девятнадцатого века, «Грязная игра» – слишком сложная книга, чтобы ее пересказывать, но главный герой – молодой священник Роберт Пенфолд, которого несправедливо обвинили в подлоге и сослали в Австралию. Ему удается бежать, и в конце концов он оказывается на необитаемом острове наедине с героиней.
Здесь, конечно, Рид в своей стихии. Из всех до сих пор не забытых писателей Рид – самый подходящий автор историй о необитаемых островах. Понятно, что некоторые рассказы о необитаемых островах хуже других, но ни один из них нельзя назвать совсем плохим, если он в конкретных деталях описывает борьбу за выживание. Список предметов, которые удалось вытащить с потерпевшего крушение судна, вероятно, обеспечивает триумф произведения с большей гарантией, чем описание, например, судебных разбирательств.
Тридцать лет назад я прочитал книгу Баллантайна «Коралловый остров» и до сих пор более или менее точно помню, какие вещи смогли спасти с корабля три героя: телескоп, шесть ярдов бечевки, перочинный нож, медное кольцо и железный обруч.
Даже такая унылая книга, как «Робинзон Крузо», настолько в целом нечитаемая, что очень немногие знают, что у нее есть продолжение, вызывает интерес, когда на ее страницах появляется описание попыток Крузо сделать стол, обжечь глазурью самодельную глиняную посуду и вырастить пшеницу.
Рид, однако, был большим специалистом по необитаемым островам или, в любом случае, был очень хорошо подкован по учебникам географии того времени. Более того, он был тем человеком, который на необитаемом острове чувствовал бы себя как дома. Он бы никогда, подобно Крузо, не споткнулся бы на такой пустяковой проблеме, как заквашивание теста, и, в отличие от Баллантайна, знал, что цивилизованный человек не способен добыть огонь трением одного куска дерева о другой.
Герой «Грязной игры», подобно большинству героев Рида, своего рода сверхчеловек. Он – герой, святой, ученый, джентльмен, атлет, воин, мореплаватель, физиолог, ботаник, кузнец и плотник в одном лице; комплект всех талантов, которые Рид искренне считал естественным результатом английского университетского образования. Нет нужды говорить, что не прошло и пары месяцев, как этот замечательный священник уже навел порядок на необитаемом острове, словно это какой-нибудь отель в Вест-Энде.
Еще до того, как они добрались до острова, когда последние уцелевшие с затонувшего корабля пассажиры умирали в шлюпке от жажды, он продемонстрировал свою изобретательность, сконструировав из кувшина, бутылки с горячей водой и куска шланга аппарат для дистилляции воды. Но главным его достижением стал способ, который он придумал, чтобы покинуть остров. Сам он был бы счастлив остаться там, но героиня, Хелен Роллстоун, которая не имела ни малейшего представления о том, что он осужденный преступник, естественно, жаждет сбежать с острова. Она просит Роберта обратить свой «великий ум» на решение этой проблемы. Первая трудность, естественно, заключалась в определении точного местонахождения острова. По счастью, Хелен удалось сохранить часы, которые по-прежнему показывали точное сиднейское время. Воткнув в песок палку и понаблюдав за ее тенью, Роберт определил точный момент наступления полудня, после чего стало очень просто определить долготу острова, ибо человек калибра Роберта не мог не знать долготу Сиднея.
Так же естественно и просто он определил широту (с ошибкой в один-два градуса), ориентируясь на признаки местных растений. Однако следующая трудность заключалась в том, что надо было каким-то образом отправить послание в мир. После недолгих размышлений Роберт пишет несколько посланий на кусках пергамента, изготовленного из мочевого пузыря тюленя, чернилами, добытыми из кошенили.
Роберт наблюдал, что перелетные птицы часто используют остров как место стоянки. В качестве вестников он решил выбрать уток, так как утки – это объект охоты, и рано или поздно какая-нибудь из них будет подстрелена. С помощью способа, известного в Индии, Роберт ловит несколько уток, привязывает к лапкам каждой из них послание и отпускает. В конце концов одна из уток приземляется на судне, и… парочка спасена, но это еще далеко не конец истории.
Далее сюжет разветвляется, возникают дополнительные сюжеты, заговоры и контрзаговоры, плетутся интриги, следуют триумфы и катастрофы, и в финале Роберта оправдывают и раздается звон свадебных колокольчиков.
Было бы несправедливо утверждать, будто во всех трех лучших книгах Рида – «Грязная игра», «Твердая валюта» и «Никогда не поздно исправлять ошибки» – весь интерес автора сосредоточен на технических деталях. Впечатляет сила его описаний, в особенности сцен насилия, а на уровне повествования он превосходно разрабатывает сюжет. Его невозможно принимать всерьез как настоящего романиста, потому что он не имеет представления о характерах и динамике их развития, но у него самого есть преимущество – сам он верит во все, даже в самые абсурдные детали своих историй. Он писал о жизни так, как он ее видел, и многие викторианцы воспринимали ее точно так же: то есть после череды грандиозных мелодрам непременно восторжествует добродетель.
Из всех писателей девятнадцатого века, кого пока еще можно читать, он, вероятно, единственный, кто полностью гармонирует со своей эпохой. При всей своей нетрадиционности, при всем своем безусловном стремлении обнажить зло он никогда не допускает критики основ. Если не считать немногих поверхностных недостатков, он не видит ничего плохого в стяжательском обществе, где деньги отождествляются с добродетелью, где соседствуют благочестивые миллионеры и священники-эрастианцы. Возможно, ничто не выдает его истинные ценности откровеннее,
