следователей и через два месяца оно пополнит стопку глухарей в архиве отдела. Материалы по убийству Рины тоже придётся вернуть. Я откопирую каждый лист и всё равно продолжу расследование, но вести его скрытно будет гораздо сложней.
Хорошо, что Захар еще не знает, что я успела заполнить ворох статистических карточек, а через час уже жду для допроса Сергея Уварова. Осознание, что кто-то вместо просмотра вереницы видео в тиктоке и потребления галлонов кофе может работать вот так сразу, перевернёт мир Скворцова вверх тормашками.
— Странная ты, Малина, — резюмирует сосед по кабинету. — Ты вообще улыбаться умеешь? Или смеяться?
— Смех без причины — признак сам знаешь чего.
На самом деле, я и до трагедии улыбалась нечасто, а после неё — вообще разучилась. Всегда была неправильной, а год назад в голове окончательно что-то сломалось. Наверное, для смеха нужен повод, а в моей профессии юмор обычно чёрный. Для него гораздо больше подходит кривоватая ухмылочка, почти не затрагивающая глаз.
«Зачем тебе эти карточки? — недоумевает Ри. — Они ничем не помогут».
И она права. Просто я не могу усидеть на месте. Хочу действовать. Поиски убийцы — как запечатанная катушка ниток. Непонятно, где и как найти её начало, чтобы потянуть за край. Можно психануть, подцепить любую ножницами, но тогда края будет два, и оба неправильные.
После короткого стука дверь в кабинет распахивается, впуская Сергея Уварова:
— У меня мало времени, — сходу заявляет свидетель по делу Власовой. — Я и так из-за этого вашего убийства на работу сегодня опоздал!
Шок от увиденного утром уже прошел, и невысокий лысеющий мужчина в круглых очках ведет себя деловито. Даже немного нагло, пожалуй.
— Являться по вызову следователя и давать правдивые показания — ваша обязанность, Сергей Степанович, — безапелляционно заявляю я и смотрю так неотрывно и пристально, что он тушуется.
Киваю на стул для посетителей, а пока гость садится, Захар за его спиной поднимает вверх большой палец. Но я не нуждаюсь в его одобрении:
— Паспорт давайте. Я вас надолго не задержу.
«Мне он не нравится, — комментирует Ри и хвастливо добавляет: — Вот меня, например нашла тетка с милой собачкой. Она столько всего потом говорила на допросе, радостная оттого, что стала центром внимания».
Читала я этот допрос, но толку от него никакого. Скворцов записал изобилующий ненужными деталями рассказ слово в слово с массой опечаток. Какая разница какой породы собака, какой корм она ест и у какого куста обычно задирает заднюю лапку?
Было бы неплохо, если бы Рина вместо шуточек, комментариев и псевдо-гениальных идей просто сказала, кто её убил, но не всё так просто. За последний год я задавала этот вопрос сотни раз, но на него сестра никогда не отвечает. Просто молчит. Не знает? Не помнит? Не желает давать подсказок?
— Я вышел из подъезда в начале девятого… — неуверенно начинает Уваров. — И увидел её. Сразу вызвал полицию. Вот и всё.
Это для него всё, а меня интересуют подробности:
— Точное время не помните? И какой маршрут?
— Ну, может, три или пять минут девятого было. Я каждое утро так на работу выхожу. Мне пешком до соседней улицы, недалеко. — Сергей задумчиво чешет подбородок. — А маршрут обычный: из второго подъезда вдоль дома, к магазину. А тут — она.
Бью пальцами по клавиатуре, фиксируя ответ.
— Как вы поняли, что девушка мертва? Пульс проверяли?
— Не проверял. Просто по ней сразу понятно было. — Свидетель морщится, вынужденный снова воспроизводить картинки, которые хотел бы забыть. — У неё же полоса была на шее и лицо такое, голубоватое. Да вы же видели всё. Её задушили, да?
— Следствие разберется, — бормочу я, печатая «предположение о том, что девушка мертва, сделал визуально, проверять не стал».
Я задаю Уварову еще десяток вопросов, но ничего существенного свидетель пояснить не может. Чего-нибудь подозрительного не видел и не слышал. Испугался. Даже дожидаться правоохранителей предпочёл дома. С силой бью по дыроколу, чтобы подшить его допрос в папку, где уже хранятся постановление о возбуждении уголовного дела, объяснения, рапорты, осмотры некоторых вещественных доказательств и запросы.
На время отодвинув дело на край стола, до вечера я работаю по материалам и уже собираюсь домой, когда в кабинет заглядывает оперативник. Тот самый щекастый Родионов, на которого я с утра планировала жаловаться. Сейчас я достаточно устала, и запал ругаться иссяк. Домой бы.
— Ещё не уехала? — спрашивает он, хотя прекрасно ведь видит, что нет. То, что я не особенно рада его появлению, очевидно тоже видит. Добавляет покаянно: — Я рапорты привёз.
— Привёз — давай.
Не собираюсь рассыпаться в благодарностях. Это его работа. Пусть скажет спасибо, что жаловаться передумала. Но Родионов не спешит уходить. Кладёт на стол стопку рапортов и смотрит на меня:
— Мы с тобой просто не с того начали. Меня Тимофей зовут. — Оперативник с усмешкой разводит руками. — А фамилию мою ты теперь и так знаешь.
— Знаю. Только вот назвал её не ты.
Я демонстративно складываю вещи в сумку, а выражение лица при этом остаётся непроницаемым.
— Не обижайся, — просит Тимофей. — Просто ты своими розовыми поручениями выбила нас из привычных рамок. А такие происшествия как сегодня для нашего отдела — обыденность, бывают и похуже. Мы становимся невосприимчивыми. Извини и меня и Мищенко, Алина.
Извинения выглядят почти искренне, поэтому я тоже их почти принимаю. Но и от ехидства удержаться не могу:
— Что не Мальвина?
— Семенов запретил тебя так называть. Хотя, ты и правда Мальвина — холодная, строгая, щепетильная. — Он театрально хлопает ресницами и, подражая героине сказки тонким голосом произносит: — «Даже если вы дрались с собаками, это не избавит вас от необходимости мыть руки и чистить зубы».
И несмотря на то, что он цитирует не дословно, получается комично. Может я бы даже улыбнулась, если бы умела. Не то от его пародии, не то от того, что Семенов приказал своим подчиненным не использовать прозвище, которое сам мне дал, ухмылочка всё же кривит губы.
— И вы станете исполнять мои поручения? — Резким движением застегиваю замок сумки. — Несмотря на цвет листов?
— Станем, — с готовностью обещает Родионов, шагая за мной к выходу из кабинета. — Их всё равно уже между нами распределили, не отвертишься.
Радует, что Семенов сделал из нашего разговора столько правильных
