привык видеть в сломанных вещах не мусор, а задачу.
— Торен Эш, — представился он. — Артефакторское направление. Точнее, пока ожидающий направления. Меня не взяли в основной поток, потому что у меня нет родового взноса за мастерские материалы.
— Не говори так трагично, — сказала Лиана. — Тебя не взяли потому, что ты на вступительной проверке доказал, что их дорогущий кристалл настроен криво, и предложил починить его при комиссии.
Торен поморщился.
— Он правда был настроен криво.
— Вот поэтому ты здесь, а кристалл, наверное, всё ещё обижен.
Я невольно улыбнулась.
— Значит, в этом корпусе собирают не только бракованных?
— Нет, — сказала Лиана. — Здесь собирают тех, кто мешает красивой картине Академии. Кто-то слишком бедный, кто-то слишком неудобный, кто-то слишком странный, кто-то не вовремя сказал правду, а кто-то, — она выразительно посмотрела на мою руку, — вспыхнул не тем цветом перед слишком важными людьми.
Торен снова бросил взгляд на мою метку.
— Правда серым?
— Правда.
— Можно посмотреть?
— Торен, — протянула Лиана, — ты иногда общаешься с людьми так, будто они детали от замка.
Он смутился сильнее.
— Прости. Я не хотел.
Я сама не знала, почему не разозлилась. Возможно, потому что в его вопросе не было презрения. Он смотрел на метку как мастер, которому показали механизм с неизвестной пружиной, а не как аристократ, которому подали грязную чашку.
— Не сейчас, — сказала я.
— Конечно.
Сверху, с тёмного пролёта лестницы, донеслось тихое:
— Ей сначала надо дойти до комнаты.
Я подняла голову.
На втором этаже стояла девушка в простой тёмной форме без украшений. Невысокая, очень бледная, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в свободную косу. Она держалась чуть в стороне от света, но не пряталась. Просто будто привыкла, что тень спокойнее.
— Мира, — сказала Лиана. — Она редко говорит, но обычно по делу. Если Мира сказала дойти до комнаты, значит, лучше дойти. У тебя лицо такое, будто ты споришь с полом о праве стоять.
Пол, если честно, пока побеждал.
Я поднялась на второй этаж, стараясь не показывать, как сильно устала. Лиана пошла рядом без приглашения, Торен подхватил небольшой свёрток с формой, который я даже не заметила, а Мира молча показала третью дверь слева.
Комната оказалась крошечной.
Кровать, узкий стол, стул, шкаф, окно с видом на глухую стену соседнего крыла. На подоконнике — трещина в камне. На потолке — пятно от старой протечки. Зато дверь закрывалась, и после сегодняшнего дня это уже казалось роскошью.
— Постельное принесут, если смотрительница не решит, что ты мираж, — сказала Лиана. — Она всех новых сначала не замечает. Такая у неё форма воспитания.
— Я могу сходить, — предложил Торен. — У неё ко мне меньше претензий.
— Потому что ты однажды починил ей чайник.
— Он искрил.
— Он выражал характер.
Я села на край кровати. Матрас был тонким, но я всё равно ощутила почти неприличное облегчение.
Мира осталась у двери.
— У тебя семь дней? — спросила она.
Я подняла глаза.
— Да.
— Значит, ночью дверь закрывай на внутреннюю щеколду. И не ешь за общим столом то, что тебе передадут не из рук смотрительницы.
Лиана резко посмотрела на неё.
— Мира.
— Что?
— Не пугай её в первый вечер.
— Её уже пугали сегодня достаточно. Теперь можно говорить полезное.
Я почувствовала, как внутри неприятно сжалось. В этом мире даже общежитие для никому не нужных не было безопасным. Хотя, если подумать, почему бы ему быть безопасным? Там, где людей делят на нужных и лишних, лишним всегда приходится самим проверять замки.
— Спасибо, — сказала я Мире.
Она кивнула, будто этого было достаточно.
Торен принёс постельное через десять минут, действительно добыв его у смотрительницы. Вместе с ним появилась сама смотрительница — широкоплечая пожилая женщина с тяжёлой связкой ключей на поясе и взглядом, которому не хотелось попадаться на пути.
— Марта Грей, смотрительница западного корпуса, — сказала она. — Правила простые: ночью не шуметь, лестницу не ломать, кота не трогать, чужие комнаты без приглашения не открывать, магические опыты в коридоре не проводить. Если кто-то решит выяснять происхождение, статус или цвет чужой метки кулаками, я выясню прочность его головы дверным косяком.
Я посмотрела на неё с неожиданным уважением.
— Запомнила.
— Не улыбайся. К тебе это тоже относится.
— Я и не собиралась выяснять кулаками.
— Все так говорят, пока не освоятся.
Марта Грей бросила на кровать серое одеяло, вручила мне плоский ключ и ушла, оставив после себя ощущение, что в этом корпусе всё же есть закон. Не академический, не родовой. Человеческий. Грубый, но понятный.
Лиана устроилась на подоконнике, Торен присел на стул, Мира осталась у стены. Я хотела сказать, что им не обязательно сидеть со мной, но вовремя вспомнила слова Рейнарда: “До вечера не оставайтесь одна. Найдите тех, кто тоже никому не нужен”.
Видимо, нашла.
— Слухи уже дошли? — спросила я.
Лиана фыркнула.
— Слухи прибежали быстрее тебя, запыхались и теперь требуют воды. Ты сорвала церемонию, огрызнулась лорду Вейну, Арден взял тебя под наблюдение, Кроу на занятии чуть не вышел из круга, а Морвейн сделала вид, что ей всё равно. Последнее особенно смешно.
Торен осторожно добавил:
— Вообще-то Кроу сильный. Очень. Если ты заставила его ошибиться…
— Я не победила.
— Здесь иногда достаточно, чтобы сильный сделал вид, будто почти не проиграл, — сказала Лиана. — У нас в западном корпусе низкие стандарты радости.
Я провела пальцами по краю рукава, скрывая метку.
— Вы не боитесь со мной разговаривать?
Лиана приподняла брови.
— А должны?
— Род Вейн отказался подтверждать за мной статус. Ректор считает меня ошибкой. Селеста Морвейн, кажется, уже ненавидит меня. Рейнард Арден велел никому не доверять слишком быстро, хотя сформулировал это, конечно, холоднее.
— Арден вообще говорит так, будто каждую фразу куют на морозе, — заметил Торен.
Мира тихо сказала:
— Бояться надо не тех, кого все пинают. Бояться надо тех, кто выбирает, кого можно пинать.
Лиана посмотрела на неё с одобрением.
— Вот поэтому Мира говорит редко. Копит точность.
Я невольно рассмеялась.
Смех вышел короткий, усталый, но настоящий. И от него будто трещина внутри стала чуть меньше. Не исчезла. Просто перестала расползаться.
Мы спустились в малую трапезную к седьмому удару.
Еда была простая: густая похлёбка из кореньев и крупы, хлеб, сыр, тёплый ягодный взвар. Я поймала себя на том, что голодна до дрожи. День был такой плотный и безумный, что тело вспомнило о еде только тогда, когда перед ним поставили миску.
За столами сидели адепты западного корпуса. Их было не так много, но достаточно, чтобы я снова почувствовала взгляды. Здесь они отличались от церемониального зала. Меньше презрения, больше оценки. Кто-то шептался, кто-то смотрел
