фотография Микки со смущенной улыбкой из ежегодника, что была на флаере. Мне немного жаль Микки – я бы не хотела, чтобы меня все запомнили по фотографии из ежегодника первокурсника.
Не то чтобы кто-то, кроме его родителей, станет его рассматривать. Формально это может быть про Микки, но для студентов это мероприятие всегда будет про другое.
Имидж.
Кто лучше одет, кто откопал у себя в шкафу старье, а кто попытался прыгнуть выше головы и опозорился.
Если судить по винтажному черному платью от «Александр Маккуин», Софи, видимо, участвует в конкурсе на лучший наряд.
Я обнимаю себя руками, пытаясь скрыть разошедшиеся швы на моем черном платье. Оно более чем плотно облегает грудь и бедра, несомненно, из-за того, что пролежало в шкафу со времен средней школы.
Это все, что я могу сделать, чтобы зависть не поднимала свою уродливую голову всякий раз, когда замечаю очередное коктейльное платье, проплывающее мимо.
Я здесь ради Микки.
И я могу выражать скорбь в платье из универмага, купленном десять лет назад, так же точно, как и в платье от дизайнера.
Как только толпа затихает, декан Робинс выходит к трибуне, свечи отбрасывают теплые отблески на его темно-коричневую кожу.
Он произносит короткую речь, сдобренную статистикой о самоубийствах и напоминаниями записаться на прием к вечно неуловимому психотерапевту Декан произносит слова благодарности родителям Микки за то, что позволили сыну пройти отбор и поступить в эту школу, и выражает сожаление о том, что путь в светлое будущее Микки оборвался так внезапно именно здесь.
Он произносит свою речь, не проронив ни слезинки, хотя в одной руке держит наготове носовой платок.
Как я и ожидала, декан Робинс говорит обтекаемыми фразами, извиняясь, но не выражая никакого раскаяния, которое могла бы проявить школа. Я думаю, он уже устроил им встречу со школьным юристом и заставил подписать документы с гарантией, что они не будут привлекать Лайонсвуд к ответственности за самоубийство их сына.
Следующей выступает мать Микки, полная женщина средних лет с такими же голубыми глазами, как у ее сына.
– Лайонсвуд был мечтой Микки, – сквозь слезы произносит она. – Ему нравилась эта школа. Он постоянно мне звонил и говорил, как много у него здесь друзей и как ему нравятся уроки. Он был здесь так счастлив, я никогда не думала, что он может… – Прорывается эмоциональная плотина, и она рыдает громко и душераздирающе.
Я отвожу глаза, чувствуя, что стала свидетелем момента, который для меня не предназначен.
И тут я замечаю, что еще кое-кто плачет. И не просто вытирает глаза, как большинство учеников, а плачет по-настоящему. Рыдает.
Она стоит в отдалении от других учеников, держась особняком, как будто в действительности не одна из нас, и я, прищурившись, разглядываю ее – любопытство берет верх, – потому что чем дольше смотрю, тем больше убеждаюсь, что она не наша.
Она не ученица Лайонсвуда.
Чем дольше смотрю на нее, тем очевиднее это становится.
У меня хорошая память на лица, и я точно не видела ее прежде.
На ней черная рубашка с длинными рукавами и джинсы, ее плечи так сильно трясутся от рыданий, что темно-каштановые пряди волос постоянно ниспадают на лицо.
Наверное, это друг семьи?
Но если так, почему она не встала на сцене рядом с родителями Микки, а пробралась в ту часть, где собрались ученики?
Словно почувствовав мой взгляд, девушка поднимает голову, и наши глаза встречаются. Мы долго смотрим друг на друга, так что ее широко распахнутые глаза наполняются страхом.
А затем она срывается с места.
Я растерянно слежу за тем, как она устремляется к выходу и проскальзывает через большие кованые ворота, ограждающие территорию кампуса.
Нет, она явно не ученица.
Я оглядываюсь вокруг в надежде, что ее еще кто-нибудь заметил, но внимание всех остальных обращено на сцену, где мистер Мейбл помогает своей плачущей жене вернуться на место.
Странно.
Дальше показывают слайды, на которых Микки за фортепиано, множество его детских фотографий, но есть и те, что сделаны в Лайонсвуде. Большие групповые снимки с Софи, Пенелопой и другими популярными ребятами, и практически на всех Микки стоит где-то с краю. Он никогда не был в центре, никогда не был звездой.
Он улыбающийся парнишка, который всегда плелся в хвосте их компании.
Как будто на вторых ролях.
Раньше мне казалось, что Микки не замечал, как они к нему относятся, но, похоже, он чувствовал себя изгоем сильнее, чем я думала.
То есть чтобы сделать это…
В груди что-то начинает жечь, и это не чувство вины.
Я пыталась.
Я пыталась подружиться с Микки.
Сблизиться благодаря одинаковому статусу изгоя, но каждый раз он отвергал мои попытки.
И, учитывая все, что случилось за последнюю неделю, не уверена, что его усилия отвязаться от меня и влиться в их компанию привели к чему-то хорошему, скорее просто заставили нас обоих чувствовать себя одиноко.
Мне очень жаль.
Я, по крайней мере, могу признать, что, несмотря на все усилия, своей здесь так и не стала.
Или вполне возможно, что Микки раскусил твой маленький трюк и понял, что ты такой аутсайдер, каким он никогда не был.
Эта мысль приходит в голову из ниоткуда, но я ее отбрасываю прежде, чем успеваю додумать.
Когда слайды заканчиваются, раздается дружный вздох облегчения, но декан Робинс уже приглашает к микрофону Адриана Эллиса. Толпа учеников начинает взволнованно перешептываться.
– Декан, я благодарю вас за эту прекрасную речь, – говорит Адриан.
Неудивительно, что одет он в черный, с иголочки, костюм, который наверняка стоил дороже, чем вся эта акция памяти при свечах. Нельзя не признать, что выглядит он просто сногсшибательно. Темные волнистые волосы уложены и зачесаны назад, и, кажется, при виде него половина учениц восхищенно вздыхает.
Адриан не спеша устраивается у микрофона. Он как будто собирается с духом для следующей части.
– Как многие из вас знают, – начинает Адриан, в его голосе явственно слышится скорбь. – Микки и я… мы были друзьями. Можно сказать, когда он появился в Лайонсвуде, я взял его под свою опеку. Для тех, кто знал его близко, он был очень добрым. Не думаю, что в его сердце было место для зла. Когда мы с ним были волонтерами в благотворительной столовой и нам приходилось работать по двенадцать часов, Микки не жаловался. Ни разу. – По толпе пробегает одобрительный ропот, но я больше чем уверена, что это одобрение никак не относится к волонтерской работе Микки. – Но сколько бы ни было у меня теплых воспоминаний, связанных с Микки,
