искало Андрюхиного внимания, и ждало и переживало, но из-за Андрюхиного, по выражению Петра, «привередства» отклику не имело. Зато материк так и будоражил. И это было ещё одной причиной, почему Андрей собрался не лететь, а ехать на машине – сливочно-белом крузаке, подаренном Карпычем. Конечно, надо было и машину «подшаманить-обслужить в городу», кое-что привезти-увезти, но главное, что «с колёсьями» ему казалось, будто «все девки евоные».
Месяц народился к Андреевой дороге. И с погодкой пока везло настолько, что Андрей даже засомневался в Щучкиных «не-не-не, только дровишки», – уж больно ко времени пришлось это ровное безветрие, мутные утренние звёздочки и ласковые двадцать пять градусов.
Перед дорогой не спалось. В шесть Андрей вышел с налобным фонариком в черноту ночи. Неподвижно и оцепенело поблёскивали огни посёлка. Звёздочки горели ясно и словно в полсилы. Градусник показывал 27. На машине лежал тончайший слой снежной пыли.
До города было полторы тысячи вёрст, что при исправно работающей технике занимало три дня дороги. Тысяча проходила по зимнику, и расстояние это располовинивал посёлок Докедо́ таким образом, что выходило два пролёта по пятьсот, на каждый часов по пятнадцать. День до Докедо, ночёвка и снова день. А дальше почти материк: ру́дник, где добывали «золотьё», от него двести пятьдесят по широченной грунтовке с серым снегом до небольшого, но важного городка, и от городка двести пятьдесят по асфальту.
От города до Кандакана по воде выходило под три тысячи километров. По весне сюда ходил караван. Огромным и непосильным казалось расстояние по рекам – бесконечные берега, меняющиеся навязчиво долго, несколько порогов, горы, какое-то тягучее преодоление карты. Поэтому, когда открывался зимник – расстояние спрямлялось, как резаком. Реки ложились под шипованные колёса сахарными ледовыми переправами, и было что-то странное в перекрестии стихий, царствий. И в том, что речная жизнь продолжается и подлёдные токи так же сосудисто соединяют огромные реки.
Первые двести вёрст шли по Кандакану. Сверху, с радиорелейки, Кандакан хорошо виднелся меж гор, сизо-серых, полого и мощно сходящих к реке, а зимник в оторочке отвалов выглядел не по-дорожному ши́роко – как взлётная полоса. В этом году Кандакан сильно заторосило, и зимник пустили поздно – пробивали бульдозерами, сбривали то́рос. И срезанные черенки льдин были вмурованы в полотно и зеленели, как спиленные цельные бутыли, огромные четвертя. И ты нёсся по ним под шестьдесят, замедляясь на буграх и не уставая глядеть на горы по берегам. А они стояли, прекрасные – то длинными грядами, то треугольниками и, если отвлечься от окрестности – казалось, едешь вдоль байкальского берега. Бирюзовые наледи выплавлялись под распадками из ручьёв и, как парафин, нарастали слоями…
Чудны и по-сибирски могучи были горы – белые в складках и штриховке лиственничника. У вершин ворсик совсем беспомощный, в распадках погуще. А полосу берегового скального подножия перепоясывало кристаллической цепью, грубой, слоистой и свирепо заснеженной. Особенно грозный вид был у зимника в Ямбуканском Пороге, где торосняк громоздился по всему руслу особенно мощно и огромно – мешаниной белого с зелёным, торчащими козырьками, плавниками, в то время как берег за ними выглядел как сплошная длинная и почти отвесная гора со скальным поясом посередине.
Под капот летел зимник в продольной и стремительной штриховке, в следах колёс, лучах, уходящих в один, ведомый дали пучок, а по бортам разбегались две грубые стены, два грейдерных отвала, за которыми громоздились торосные горы.
В этот раз Андрей шёл в паре с тёмно-зелёной Серёгиной «дэликой», очень овалистой, высокой, с кучей фар и задней лесенкой на крышу к багажнику. В «дэлике» тряслись пассажиры – тот самый Москаль с приятелями, которые с самого начала взяли курс на гулянку и всё пытались останавливаться, фотографироваться и пить по методу Москаля через трубочки из льдин.
Спарка с таким экипажем вроде бы расслабляла и превращала поход в забаву, но и портила, сводила на нет могучую природу, таинство и труд дороги, да и надоедали остановки, выскакивания до ветру и потрата времени.
Торос отступил, залёг, и дорога пошла по синему пласту льда. «Дэлика» остановилась, вывалился Москаль с коньяком и трубочками, проковырял лёд и попытался выпить из огромной гладухи с криком: «Назар, ты ляж! Ляж и горизонт возьми!» Мощно тянуло простором, синевато вставали горы, и смешным, маленьким казался ножичек в руках Москаля, с игрушечным хрустом ковыряющим лёд. И коньяк в ледяном блюдице гляделся инородно жёлто и жалко.
Андрей даже вылезать не стал и не удержался, достал и протёр зеркальце, и оно прозрачно-чётко прозрело, и показалась Щучка, но не мордочкой, а целиком: она стояла на течении, нежно и очень красиво работая тельцем, хвостиком, так что плавники колыхались мягко и расходисто:
– Здравствуй, Андрей, что случилось или невзгода какая?
– Да нет, сударыня Щучка, вот еду, погода хорошая… Есть, правда, невзгода – аргиш с пассажирами. Один тут, из Кандакана, всё выпить силится, будто это стопка какая… Честно говоря, стыдно за них перед этими просторами…
– Да вижу я всё… Не кручинься, стопка – не сопка! А Кандакан – не стакан! Его не опрокинешь. С берегами сросся – не оторвешь… Ты сам, главное… не оторвись… В город особенно приедешь… Там у Карпыча погребец-то подходящий… Помни, у нас на тебя вся надежда! Доброго пути тебе.
– Всё нормально с машиной, если – через три дня в городу буду! Видишь, зима-то путя спрямлят! Зимник прямой, как стрела, режет, как алмаз по глади стекла!
– Не всяк укорот – рывок до ворот! Ну да езжай с богом!
На двухсотом километре зимник уходил на берег и, поднимаясь на плоскогорье, шёл строго на юг. В начале подъёма стоял обшарпанный синий щит с надписью: «Движение по автозимнику только автомобилям высокой проходимости (типа «Урал», КамАЗ, «Нива»). Скоростной режим не более 30 км в час. Максимальная полная масса т/с 25 тн. Движение в колонне числом не менее двух единиц».
Солнышко серебряно светило сквозь дымку, и по сторонам от него числом в две единицы семицветные скобки стояли в полнеба.
Горы были выше у рек, а на водоразделе припадали, и Андрей очень любил гору, которая стояла на границе этого спадания – с таёжным подножием, сабельно выгнутым склоном и белым нависающим лбом. Она стояла над лесотундрой, покрытой чахлыми свечеобразными лиственя́ми. И за этой горой уходили в горизонт ещё несколько сопок, таких же долгих и лобастых к северу – словно стадо белух, арктических белых дельфинов.
После заезда на коренной берег ехали медленно, переваливаясь по таёжным кочкам. Зимник был продран до полу грейдером – до ерника, до
