который раз гонял песню на стихи Андрюхи Антипина из Усть-Кутского района, его друга, тёзки и собрата по доле. Глубокий женский голос пел несколько на цыганский манер и под аккомпанемент гитары и гармони. А в припевах балалайки подхватывали монументальным и разлётно-долгим порывом.
Жутко в поле, в лесу ещё жутче,
Жёлты листья на чёрной воде,
Осыпаются с треснувшей кручи
Камни сами собою – к беде.
Старый бор кособок и нестроен,
Взгляду колко от снежной крупы…
То глухарь, то обугленный корень
Промелькнёт на изгибе тропы.
Улететь бы отсюда немедля —
Тесно в небе от пущенных пуль.
И на шею кидаются петли
На изюбров, лосей и косуль.
Всё ольшанники, гари, болота —
И по гарям седой иван-чай…
Хоть бы песенный встретился кто-то,
А не то пропаду невзначай.
Певица или тот, кто с ней записывал песню, видимо, желая придать больше гладкости в рифмовке, заменили в стихотворении Антипина две строки – во второй и в последней строфах. В оригинале стихотворение Антипина выглядит так:
Жутко в поле, в лесу ещё жутче,
Жёлты листья на чёрной воде,
Осыпаются с треснувшей кручи
Камни сами собою – к беде.
Старый бор кособок и нестроен,
Где дубы, что пойдут на гробы?
То глухарь, то обугленный корень
Промелькнёт на изгибе тропы.
Улететь бы отсюда немедля —
Тесно в небе от пущенных пуль.
И на шею кидаются петли
На изюбров, лосей и косуль.
Всё ольшанники, гари, болота —
Этот Богом затерянный край…
Хоть бы песенный встретился кто-то,
А не то пропаду невзначай.)
Пошёл проигрыш, и Андрей запел в тон:
И на зимнике та же пропажа
Нет покоя ни после, ни до…
Я б, Серёг, без твово экипажа
Подъезжал бы давно к Докедо!
Я наелся бы там до отвала,
Дрых бы, вытянув обе ноги.
А пока только ночь у штурвала
Да тоннель обступившей тайги…
Андрей ехал, то подотпустив Серёгу, чтоб не слепить ему по зеркалам, то догоняя и видя залитый светом сахарно-меловой задок «дэлики» с горящими сквозь снежный налёт фонарями. В Докедо приехали звёздной ночью, когда ушёл морочок, звёзды засияли очень близко и ясно, и нарождающийся месяц светился яркой и недвижной синевой. Был разбитый КамАЗами отрезок с колеями, потом очень накатанный и широкий кусок и, наконец, спуск. И красный огонь антенны, и запах дымка, и огни внизу, горящие ярко и равноправно-родственно со звёздами, словно звёзды были такими же здешними, как окна кочегарки и лавчонка с надписью «Фактория».
Следующий день был не менее трудовым. Утро началось с картины, показывающей странное притяжение зимника. Едва поднялись в гору, как увидели прямо на зимнике двух глухарей, один из которых улетел, а другой продолжал смешно перебираться по комьям отвала, опустив хвост и голову и сделавшись по-куриному длинно-обвисшим. Потом чёрные, как капли, косачи сидели на зимнике и, взлетев, расселись на берёзе. «Дэлика» остановилась, Андрей поравнялся с ней, открыв окно и слыша, как необыкновенно громко и отчётливо скрипят его колёса по крепкому снегу. Никто не хватался за оружие, не гремел стопками. Серёгины пассажиры сидели с бледными скучными лицами, говорили мало и с холодком и готовились к встрече с жёнами, приходя в себя и с кряхтением выдерживаясь в трезвости.
Зимник ближе к материку был более людный, укатанный, с песком на подъёмах. На одной плоской вершине стоял пикет со связью – ребристый контейнер с тарелкой, а ближе к Руднику встречались аварийные стоянки: лежащая на боку бочка с тлеющими чурками и рядом поленница. Под вечер выкатились из их привычных длинных сопок в другую горную систему – зачернели на закатном небе горбатые сопки с чернолесьем. Вдали, в темноте, слева направо, как по нитке, пронеслись фары. Через несколько минут зимник упёрся в широкую трассу.
Повернули и поехали по смеси щебня со снегом – и вот посёлочек светится огнями, и сияет ярчайшая материковая заправка с кассой и магазинчиком. И пистолет в баке, и порыв ветра, какого-то промозгло-тёплого, и запах соляры от КамАЗа, и ощущение, что пик преодоления позади, и вот он – размен, сброс высоты и внезапность прощания с морозным безлюдьем, ещё недавно таким напряжённым, трудовым, а теперь недосягаемо дорогим.
И, словно почуяв принадлежность Андрея уже к этому дымному миру, зазвонил телефон и раздался голос журналистки из Новосибирска, запутавшейся в часовых поясах и пытавшейся уточнить, будет ли Андрей летом на Шукшинских…
6. В городу
Последние 250 км по асфальту утомили Андрея больше двух дней зимника. Оттепель навалилась на юг Сибири. На заправке постыло и рвано дул ветер, тягачи стояли вереницей, изгвазданные смесью мазута с переработанным дорожным песком, с зимней дорожной, непонятно откуда берущейся сажи. На подъезде к городу обнаружилась пробка, о существовании которой Андрей забыл напрочь, и въезд растянулся на три часа. Карпыч встретил на объездной – «чтоб тебе не пурхаться по темнянке».
Карпыч был из сельскохозяйственных дельцов, но совсем на них не похожий, никогда не ходивший в костюмах и не ездивший на больших чёрных машинах – вечно передвигался на микриках и пикапах. И вечно пышущий жаром, в жёлтом тулупе, который вот-вот расстегнется. Лицо круглое, розовое, с золотцем щетины по красному… Подбородок даже не двойной, а туго уходящий к шее, и по налитому полю – нижняя граница бородки. Шея словно утягивающая подбородок и рот всегда приоткрыт. На шее цепь с большим, словно вырубленным из листа, крестом. Глаза серые, веки домиками. Сияя, вкатывался в магазин, глядя восторженно и обожая привлекать внимание, цепляться к продавщихам – те хохотали, едва он открывал рот. «Девочки, а чё мы сразу хихикаем?»
Всё интересное, самобытное, идущее от созидания, любви, придумки, подмечал, собирал. Без конца открывал то в Кемерове мастера по ичигам, то в Красноярске балалаечника несусветного. Обожал зверьё, собак держал. Индюков каких-то редчайших разводил. Вот и сейчас дверь микрика отъехала, и там, в мешках, обнаружились гуси огромные. Они не рвались, не рыпались и сидели как приколдованные.
Карпыч увёз Андрюху к себе в посёлок за шлагбаумом – в громоздилище разнофасонных строений, замко- и тортообразность которых иногда объединялась в одно чудище.
У самого Карпыча был двухэтажный дом из кедры́, срубленный по тогдашней моде
