багульника – и повторял всю неровность таёжного пола. Ерник – карликовая берёзка, наклонённый, продранный ножом, проволочно торчал над снежным полом. Выскобленность до дна давала странную такую-то осаженность – и если ступить, спешиться, то почувствуешь себя как без подмёток…
Два комковатых отвала тянулись по бокам. Ехали медленно, самое большое – тридцать в час. Бесконечные нырки, клевки носом и тут же подскакивание, пятнадцатичасовая курсовая качка. Устав от бесконечного ныряния, вдруг разгоняешься на ровном куске, но тут же машина подпрыгивает на очередном валике, оглушительно громыхнув всячиной в багажнике. А греметь есть чему – канистры, бензопила, ящик с инструментами и ещё куча всего, пласт рыбы в пластиковом ящике, оленина, укрытые одеялом.
На ледовой переправе через речку Авдукан «дэлика» остановилась, и из неё высыпала пышущая хмелем компания. Разгорячённые, краснолицые, в одежде нарастопашку. Достали термоса, столик выволокли – и как не пополдничать, раз лёд так светится под накатанным снежком.
Для Андрея это было чистой потерей времени, кражей у самого себя запаса бодрости, который понадобится вечером, когда так нудны будут последние километры до Докедо и надо, доехав, ещё и выспаться перед завтрашней дорогой – как можно быстрей уйти в сон под фарную раскачку нырков, зимничных волн…
Москаль бросился копать ножичком лёд, но кто-то из друзей оттолкнул его и начал лупить топором. Москаль, отплёвываясь от колких ледяных брызг, закричал: «Ты куда яму размахал! У нас столько водки не будет!» В ответ ещё один из его друзей, некий Назар (хозяин рыболовного магазина и, видимо, Назаров), вытащил из машины бур и хлябающую пластиковую бутылку с тёмно-жёлтой жидкостью. Под общий хохот, выбрав буром во льду цилиндрик с круговыми рисочками, плесканул туда из бутыля… Ну и коли бур достал, то сходил и за удочкой и взялся бурить, пыхтя и потея – полный, с несколько поросячьим, но жёстким лицом и капризным ртом.
Назар пробурил уже третью лунку и, как поршнем, работал буром вверх-вниз, вычищая шугу, которая собиралась мокрым воротником вокруг лунки. Москаль схватил и свой бур и, когда Назар повернулся к нему спиной, незаметно забросал первую назаровскую лунку снегом, а рядом пробурил новую, но до половины. Потом позвали Назара, пили за столиком, уже из стопок, а потом ржали над Назаром, который всё пытался «утопить блесёнку», а она не топилась, а потом чистил лунку буром – и не мог понять, почему тот упирается. Москаль же комментировал на телефон: «Смотри, он попёр буром! Хорошо ещё, что бур на 9, а если бы на 13! Смори, сколько рыбы набилось! Протолкнуть не может!» Назара вернули к закускам.
А к столику подбежала норка, видимо, уже прикормленная на зимнике. Чёрненькая, длинная и, как мостик, подсогнутая в спинке, как все куньи. Норка и так самая непугливая из куньей братии, а тут и вовсе потеряла страх, и горе-рыбаки, ничего не поймав, стали предлагать ей шпроты из банки, на которые она не прельстилась.
– От скотина, зажралась!
– Назар, ружьё неси – на шубу жене возьмёшь!
– Ха-ха-ха!
Серёга подневольно улыбался. Ему и стыдно перед Андрюхой за таких друзей, но он и зависел от них по делам.
– Обожди, дай теперь, я угощу нормальной рыбой! – сказал Андрюха и вытащил из багажника баночку-шайбу с мороженным тугуном – выковырял ножом плоско улежавшуюся ломкую рыбинку, бросил норке, и та мгновенно закуску схватила и утащила. Тут уже Андрюха победоносно глянул на компанию и перемигнулся с Серёгой. «Знай наших!» А Москаль орал: «Ну всё! Всё! Твоя взяла!»
Серёга с Андреем закруглили застолье и загнали компанию в «дэлику». Андрей ехал замыкающим.
Пошли тундряки, балок дорожников с «Уралом»-вахтовкой: с тундры давило воду, и чтоб наледью не стопило дорогу, мужики прорубали в ней канавки. Так и тянулись – редколесья, далёкие сопки, а потом лесок кое-какой подсобрался, и Андрей пронаблюдал ещё один пример живого бытия зимника. Ехал, подотпустив Серёгу, и в одном невыносимо бугристом месте, совсем сбавив скорость, вдруг увидел тёмный овальчик, пересёкший дорогу. Даже не перебежавший – у мышей не видно лапок, – а именно проскользивший, прокатившийся на какой-то магнитно-мышиной подвеске. И пытающийся забраться на крутой и высокий бортик дороги и как-то странно замедляясь. Мышь, видимо, изголодалась и уже замерзала, бежала, пытаясь зарыться, – но ни промёрзлое дно зимника, ни бугристые отвалы не давали. А перелезть через бортик сил не хватало. Тут расширяли дорогу и наворотили отвесный окаменелый вал с неряшливыми кусками грунта, какими-то заиндевелыми корнями, отщепками стволов.
Андрей выскочил из машины и подобрал мышку, уже беспомощно собравшуюся в комочек и готовую испустить дух. Это была красно-серая полёвка, пушистая, с уже прикрытыми глазами. Андрей принёс её в машину, отогрел, пока блестящие чёрные бисеринки не засияли на пушистой мордочке, а потом вышел, держа за пазухой, перелез через бортик и выпустил её в пухляк, в котором она мгновенно исчезла. На всякий случай сыпанул он и горсть кедровых орехов из кармана.
Потом была плоская сопка с гарью – столбами лиственниц, полностью залепленные снегом и вида абсолютно фантастического – словно из нанизанных сплющенных шаров.
Потом «дэлика» снова остановилась. Оказалось, что гуляки умудрились заметить белую куропатку. Она сначала бежала, а потом застыла на комковатом бортике дороги, и её белый силуэтик виднелся на фоне лесной стены. Мимо серой тенью пронёсся ястреб-тетеревятник. В «дэлике» шла какая-то возня, заоткрывались окна и показался ствол назаровской «беретты». Андрюха, давя на гудок, еле успел въехать меж «дэликой» и куропашкой:
– Мужики, хорош хреновиной заниматься! Серёга, они чё, с голоду помирают, полмашины олениной забито.
Назар попытался возмутиться, но тут и Москаль встал на защиту «фау́ны», и на этом попытка охоты закончилась. Потом бригада, видимо, утомилась и заснула, болтая бошками.
И снова потянулась дорога, и запредельная строгость дали по края наполнила душу. Начался прямой, как стрела, кусок профиля, уходящий в сопку – вдали на вершине он выглядел как прорезь прицела – галочка среди тайги на фоне вечереющего неба.
Долго ехали, пока сгущались сумерки, и всё ярче проступал на снежном полотне дороги фарный свет, пока пространство не сузилось до сияющего коридора, освещённого фарами, и не стало условней, домашней без этих выматывающих душу сизых просторов. На градуснике упало до 35. Звёзды приблизились, засияли, и последний раз сверкнул драгоценной желтью закатный пласт неба. И настала давнишняя, знакомая обстановка огней, значков, лампочек и гуляющий на нырках сноп света перед капотом и сдвижные тени от комьев на горных цепочках отвалов… И туманное зарастание стёкол в углах. И музыка, которую он всегда слушал в дороге – сейчас он
