цвета, только чуть подпалённые с поверхности, в хвостик собранные. Лоб открытый, с пробором. Щёки, подбородок – всё плотное, богатое. Губы полные? Нет. Тугие. Нет. Всё не то. Наощупь? Как виноград, наверное… Прохладные…
И, как у людей с сильным подбородком, улыбка торжествующая, буквально врезается в щёки, великолепно обнажает зубы – как когда чистят передний ряд или показывают прикус.
И, наконец, глаза. Синие до халцедоновости. До арктической ясности… Почти не подкрашенные… И словно прозрачные – так в кварце свет играет… Не в кварце – во льду. Синева яркая, светлая, холодная. С цветовым переходами – синь разной игры… – от горной воды до плавника хариуса. И главное – глаза длинные, и когда прищуривает, становятся ещё длиннее, и сильней бьёт синева.
Официант предложил вина.
– Нет, что вы.
Андрей:
– Так, давайте сразу к делу, пока это совместное застолье нас не объединило, а то тут Пётр Петрович издипломатился весь…
Она будто не слышала:
– Мне очень нравятся реки, у них такая хорошая энергетика… Вода, мне кажется, намного добрее суши. У меня бабушка – эвенкийка. У нас намечаются новые локации.
– Актуальные? – спросил Андрей, не выносивший свиньяз. «Свиньязом» Карпыч называл иностранное безобразие в нашем языке.
– В каком смысле? – не поняла Эльвира и улыбнулась, снова ослепив собеседников.
– Ну… актуальные локации. Это новый швайнстрим. Швайншпрех, в смысле. Я думал, вы знаете.
Он смотрел в её глаза. Вворот про бабушку-эвенкийку выглядел, как попытка усиления прав на речки с тайменями. Но и объяснял сильный, монументальный очерк скул и бровей. А главное, небывалое, запретное сочетание раскосости с холодной, пылающей синевой. Когда она прищуривалась, глаза выглядели как два длинных полумесяца – углами вниз. Официант пошёл за кофием.
– И воды минеральной принесите, пожалуйста! – обернулась вослед Эльвира. Волосы, собранные в хвост, держала опалово-зелёная прихватка в виде рыбки. С боков головы пряди лежали не внатяг, свободным пластом, угловым свесом, прикрывающим уши.
– Андрей, я хотела узнать, что с заказником? На реке должен быть порядок. Я за экологию.
– Экология – это вообще наука… – Андрей хоть и цеплялся к её словам самым нудным образом, но пожирал глазами каждое её движение, каждую черту, словно она было топливо, а он самолёт.
– Насколько это реально?.. – сказала Эльвира и, почувствовав, что слишком показала тревогу, неосмотрительно отдала синего пламени сквозь полумесяцы глаз, добавила равнодушно-певуче:
– Обожаю икру…
И медленно взяла в руки бутерброд с икрой. Ломтик косо отрезанной длинной булки, тонкий слой масла и икринки, крупные, оранжево светящаяся… Открыла рот и очень нежно, отведя губы и обнажив дёсны, откусила. Ровные длинные зубы поблёскивали – он почти слышал, как под ними лопнула икринка. Положила бутерброд на тарелку – и он видел след её зубов на масле – нежный и тонкий.
– Это неотвратимо… – завороженно ответил Андрей.
– Да ну, – пренебрежительно бросил Снитенко, – кто разрешит-то? Так все начнут заказники требовать. Тут только начни. Х-хе… – И покачал головой.
– Кстати, Петрович, твой участок не подпадает.
Петрович сделал вид, что не слышит:
– Мы что, чиновников не знаем, что ли?! Заберут базы, ещё и своих понастроят, и вы вообще там никто будете…
Эльвира вдруг встала, и Андрей по-дурацки вскочил, словно находился с ней в связке. Но она вышла, прильнув к телефону… а он сел… как обесточенный.
– Не знаю, – продолжил Снитенко, – по-моему, ты не подумавши заварил кашу. Она правильно говорит, к вашим-то мужикам тоже вопросов много.
– Знаешь, что она говорит, мне вообще по боку.
Эльвира вошла и села.
– Я только за, – сказала она, снова взяла бутерброд, внимательно глядя на икринки, поднесла к лицу и, открыв рот, вдруг замерла и вскинула на Андрея глаза. Оба нелепо засмеялись.
– Ну вы тут пообщайтесь, а я пойду с Борисычем переговорю.
Андрей не собирался ничего важного раскрывать, перевёл на Кустова и Звиру, про которых Эльвира прекрасно знала:
– Район с заповедником хотят делать охранную зону вместо нашего заказника.
– И что?
– Да пока ничего. Совещание будет.
– Вы держите меня в курсе. Телефон мой запишите. Вот. – Она протянула визитку с рыбкой.
И посмотрела в упор и чуть поджав веки. В длинном прищуре стояло полярное электричество, голубая дуга.
Визитку Андрей выкинул.
* * *
– Я так и не понимаю, на хрена они меня пригласили!
– Как на хрена? – отвечал Карпыч. – Посмотреть, что за фрукт и можно ли договориться. Увидели, что нет.
– Дак они и так всё могут узнать, у них человек есть в министерстве.
– Ну, во-первых, не всё, а во-вторых – ты зачинщик. Не будешь министерство тыркать, всё и заглохнет. Потом, Эльвира – не ты, тебе бы с глаз долой и тяжёлыми бомбами, а она женщина, ей врага увидеть надо, прочувствовать… А главное, чтобы… он её прочувствовал. Ты прочувствовал? – со значением спросил Карпыч. И добавил со смешком:
– Можешь не отвечать…
– Не. Ну хороша, кто спорит. И вроде не дура. Только почему таким способом-то топорным стрелу назначила? Так же не делается…
– Потому что знала, что не пойдёшь. Хотя всё равно непонятно. Для таких людей важно, что б всё по понятиям было. Так что… здесь даже не в невоспитанности дело… В чём-то другом.
– Так ты не ответил: ради чего вся эта бадяга?
Карпыч устало вздохнул:
– Чтобы убедиться, что ты не отступишься.
8. Совещание
Странное чувство испытал Андрей после встречи в ресторане – при всём великолепии Эльвиры на отдалении её образ отступал, как отлив, словно место, отведённое для неё в душе, было ровным, как плоскость. При этом он вдруг пережил простейшее, на первый взгляд, открытие, неожиданный прилог, поместившийся в долю секунды. «Вот смотри. Я сейчас абсолютно недвижен. Как скальный надлоб над Делимакитом. И моя сила в том, что я могу подумать о чём хочу и поступить так, как захочу и решу. И это власть, которая даёт силу и поступку, и этой минуте. Поэтому! Я верен идеалам товарищества, чести и Родины и не отступлю от своих планов. Я ими горю, и любое препятствие до рельсового звона доводит мою волю и решимость. Так же, как и мои обязательства перед этой чудной и такой бр-р-р-р холодной Щучкой.
Значит! Я могу представить своё прикосновение к этой Эльвире, и оно совершенно ничего не значит! Если я представлю себе несколько поцелуев, то они не повлияют на рельсину моей решимости, устремлённую в будущее заказника. На государственные процессы, идущие неотвратимо… Или почти неотвратимо… Тем более она прекрасно знает, что меня не своротить с рельсины… Это разное. Одно дело камерное, будуарное, другое – историческое.
