а их карьера оказалась разрушена. Эти два храбрых солдата заплатили высокую цену за попытку поступить правильно, но они знали, что это ничто по сравнению с ценой, которую заплатили те забытые американцы в своих проклятых лагерях.
Затухание операции по спасению военнопленных и соответствующее сокрытие информации о том, что в Юго-Восточной Азии остались живые военнопленные, — одно из самых печальных дел, которые когда-либо затрагивали меня лично. Только в последние годы мне удалось собрать воедино те немногие факты, которыми я располагаю, но, к сожалению, вынужден заключить, что из этого ничего не выйдет. Хуже того, люди, которые сознательно оставили этих людей и намеренно препятствовали их освобождению, никогда не ответят за свои поступки.
Во всяком случае, не на Земле.
Отказ от этих людей возымел в сообществе Сил специальных операций эффект камня, упавшего в воду, рябь от которого распространилась на многие мили. Послание было четким и недвусмысленным. Мне и моим товарищам оно показало, что на наше правительство нельзя рассчитывать в том, что оно придет и заберет нас, если мы попадем в плен во время выполнения задания в чужой стране. Если ради целесообразности нас необходимо отвергнуть, дезавуировать и оставить гнить, то что с того? Все равно существование отряда «Дельта» официально не признавалось. С нами правительству будет еще проще, чем с военнопленными.
Этот опыт также научил меня оценивать каждую операцию по своим собственным врожденным критериям справедливости и правильности. Я понял, что не существует монолитного правительства, всегда стремящегося поступать правильно, даже если оно иногда совершает ошибки. Я слишком хорошо понимал, что правительство состоит из множества людей с разными — иногда корыстными — намерениями. И иногда такие люди занимают высокие посты и обладают огромной властью просто для достижения своих собственных целей.
Тем не менее, я знал, что нахожусь настолько далеко внизу от тех, кто принимает решения, что никогда не смогу вынести обоснованное суждение об их намерениях. Я мог лишь попытаться понять истинную причину проводимой операции, а затем оценить ее последствия.
Когда эти американские военнопленные оказались для нас потеряны, что-то во мне потерялось вместе с ними. Много раз в последующие годы я мечтал о прежних, более простых днях моего блаженного неведения. Днях, когда я мог безоговорочно верить нашим лидерам. Но никто из этих людей не изменился. Изменился я.
*****
Жизнь продолжалась. Возникали и исчезали тревоги, боевые задачи, операции и слухи о них. Однажды утром, в период затишья между командировками, я сидел в столовой и завтракал с Ларри Фридманом, когда к нам подсел Уолт Шумейт. Уолт вышел в отставку всего за несколько месяцев до этого, но остался в подразделении как гражданский специалист в качестве сотрудника по обеспечению безопасности. Думаю, это было вполне логично. Уолт знал о том, как быть небезопасным, столько, сколько никто из тех, кого я когда-либо встречал, поэтому вопрос безопасности был для него довольно простым.
Когда к нам присоединился Уолт, Ларри рассказывал мне историю из своей жизни, когда он был молодым солдатом 82-й воздушно-десантной дивизии. Шумейт внимательно слушал, пока доедал свой SOS,120 а когда Ларри закончил, то начал рассказывать свою историю.
— Знаете, я сам служил в 82-й. Был сержантом в те дни, сразу после возвращения из Кореи. Помню одного сержанта-старожила, первого сержанта Гарольда Дженкинса, мы называли его лорд Гарольд, и был он, скажу я вам, грубым старым служакой.
Во времена, когда я его знал, он как раз собирался уходить на пенсию после тридцати лет службы — было это примерно в 1953 году, полагаю, — и был он не очень рад, что ему придется уйти. Весь последний год он был занозой в заднице, постоянно напивался и хотел подраться. Потом начинал плакать, висел на тебе, рыдал и все такое.
Однажды вечером, — а это была пятница, день выдачи денежного довольствия, — лорд Гарольд заставил всех нас остаться с ним в клубе сержантского состава до тех пор, пока заведение не закрылось, и нас наконец-то не выгнали. В тот вечер он вел себя хорошо, но был пьян в стельку, поэтому я и еще пара сержантов отвезли его домой. Жил он в Бастони, в вашем районе, Хейни.
А миссис Дженкинс была та еще штучка. Школьная учительница, строгая, суровая женщина, но при этом настоящая леди — вы представляете, о чем я — и уверен, что старый Гарольд иногда просто смущал ее до смерти. Так или иначе, мы подъехали к дому и вытащили лорда Гарольда с заднего сиденья. Подхватив его под руки с двух сторон, мы проводили его по ступенькам, прислонили к дверному косяку, после чего позвонили в звонок, и спрыгнули с крыльца в кусты, чтобы посмотреть фейерверк.
На крыльце зажигается свет, миссис Дженкинс распахивает дверь и видит, что Гарольд как бы прислонился к ней. Свет режет глаза, поэтому он прикрывает их одной рукой, а другой держится за дверь, пытаясь не упасть. Мы с приятелем выглядываем из-за крыльца, потому что происходящее слишком хорошо, чтобы пропустить.
Миссис Дженкинс смотрит на него с отвращением на лице и говорит:
— Опять надрался, Гарольд?
— Ммм… Да, — произносит он. И просто наклоняется, пока она смотрит на него уничижительным взглядом.
Наконец она произносит:
— Гарольд, сколько денег ты потратил сегодня вечером?
Тот нащупывает бумажник, долго смотрит на него и говорит:
— Думаю, около ста долларов.
Тут женщина взрывается:
— Сто долларов? Ты потратил сто долларов за одну ночь? Ты хоть представляешь, насколько мне хватает ста долларов?
Старый Гарольд подумал некоторое время об этом, а потом посмотрел на нее и выдал:
— Ну, давай посмотрим, женщина. Ты не куришь… Не пьешь… У тебя есть твоя чертова киска. Думаю, ста долларов тебе хватит на всю жизнь.
Смех меня порвал так неожиданно, что я выдохнул яичницу по всему столу. Ларри опустил голову на стол и хохотал до тех пор, пока не задохнулся. В столовой на секунду стало тихо, но когда все увидели, что за столом сидит Шумейт, то поняли, что происходит, и вернулись к своему завтраку.
Я посмотрел через стол на Уолта. Он всегда смеялся над своими историями, но в своеобразной манере, свойственной только ему. Его улыбка растягивалась по всей ширине лица, а глаза почти закрывались, распространяя лучики морщин до самых ушей. Когда волны смеха сотрясали его, его плечи горбились, а верхняя часть тела подпрыгивала вверх-вниз, но сам он при этом не издавал ни звука.
И тут меня осенило. Это
