нужно как следует отдохнуть. Сбор показаний может показаться несложным делом, но он занимает много времени и напрягает память до такой степени, что это может показаться утомительным. Но все же это важный этап, как мне, я надеюсь, удалось до вас донести.
Кабеса-де-Вака вилкой сгреб миндаль на одну сторону тарелки. Его молчание затянулось настолько, что стало уже неловким, поэтому пришлось вмешаться Дорантесу.
– А как долго мы будем давать показания?
– Это целиком зависит от вас, – ответил вице-король и посмотрел на Дорантеса с прищуром рыбака, разглядывающего приманку. – А почему вы спрашиваете?
– Дон Антонио, – взмолился Дорантес. – Мы так долго были оторваны от семей, что все хотим поскорее вернуться в Кастилию.
– Понимаю, – произнес вице-король. – Но составление отчета не займет много времени. Думаю, пару месяцев. До тех пор, разумеется, вы остаетесь моими гостями.
* * *
Что касается официальных показаний, то вице-король оказался прав: у его помощников ушло целых два месяца на то, чтобы получить полные отчеты от капитанов. Здание суда перестраивали, поэтому беседы проходили в простом кабинете при церкви, но, несмотря на обстановку, от моих спутников не требовали исповеди. От них требовалось подробно рассказать историю экспедиции. Рассказывая эту историю, мои спутники начали изменять более опасные ее детали. Все ошибочные решения они приписали Нарваэсу, упустили сведения о пытках и изнасилованиях, свидетелями которых стали, оправдали случаи кражи еды и припасов, ни словом не обмолвились о своих индейских женах и преувеличили страдания от рук индейцев, как и чувство облегчения от своего спасения. В этом сокращенном и подчищенном виде хроника экспедиции Нарваэса стала пригодна для представления королевскому двору, кардиналам и инквизиторам, губернаторам и чиновникам, семьям и друзьям, оставшимся в Кастилии.
Но у меня показаний не требовали. Следовало бы, наверное, досадовать по этому поводу, но досады я не испытывал – во всяком случае, в то время. Единственной вещью, одновременно более ценной и более хрупкой, чем подлинная история, можно назвать свободную жизнь. Только это меня и волновало в те дни. Поэтому всякий раз, когда мои спутники с женами приходили проведать нас в гостевой домик, я слушал рассказы об их показаниях за день всего лишь с умеренным интересом и даже некоторым удивлением.
Помню, в тот вечер мы собрались в гостиной и пили у камина теплый чоколатль. Мы все полюбили этот густой и горький напиток, особенно ценя его бодрящее действие. По обе стороны дивана стояли круглые столики с медными канделябрами, свет от которых отражался в застекленных окнах. Двери во двор, открытые нараспашку, пропускали в дом легкий ветерок.
– Ты сказал судейским писцам, что мы пришли в Ауте двенадцатого июля, – сказал Кастильо. – Мне казалось, в июле мы еще были в Апалаче.
– Нет, мы уже были в Ауте, – ответил Кабеса-де-Вака. – Я в этом уверен.
– Но это было восемь лет назад, – рассмеялся я. – Почему ты так уверен в дате?
Ответ Кабеса-де-Ваки был столь же откровенен, как и серьезен.
– У меня всегда была хорошая память, – произнес он.
Голова его была острижена так, что волосы скрывали большие уши, а лицо немного округлилось, и он стал напоминать постаревшую и более симпатичную версию казначея экспедиции Нарваэса. Он всегда любил рассказывать истории, но теперь его воспоминания об экспедиции были внесены в официальный протокол, подменив собой все остальные. Я вдруг понял, что снова оказался в мире, где письменные свидетельства означали власть. И это было верно не только для таких вещей, как даты или места, но и для рождений, браков и смертей.
– Что ж, – удивился Кастильо. – Твоя способность так точно запоминать даты впечатляет. Именно двадцатое число, а не, скажем, двадцать первое или двадцать второе.
– Даты не важны, – раздраженно буркнул Дорантес. – На самом деле им нужны приметы, чтобы составить точную карту.
Дорантес понимал, что обладает ценными знаниями, и, судя по тону, считал, что судебные писцы поступали с ним очень несправедливо, прося поделиться ими. Он сидел на диване рядом со своей женой Текоцен, которая положила ладони на огромный живот.
– Ты это почувствовал? – вдруг звонким от волнения голосом спросила Текоцен.
Она приложила ладонь мужа к своему животу, чтобы он мог почувствовать, как пинается младенец, сквозь складки платья. Монах сказал женщинам, что они должны носить кастильскую одежду постоянно, и они выполняли это распоряжение, хотя и, каждая по-своему, отступали от него. Ойомасот носила костяные ожерелья, а Кеваан оставила браслеты на щиколотках и тапочки из оленьей кожи. Но Текоцен выполняла правила, установленные монахом, неукоснительно, включая требование покрывать голову шапочкой. Она разговаривала с Дорантесом на языке ававаре, но теперь перешла на испанский.
– Вот, – сказала она, перемещая его ладонь, чтобы он почувствовал пинок.
– Это мальчик, – сказала Ойомасот.
– Как ты узнала? – спросила Текоцен.
– По форме твоего живота, – ответила Ойомасот. – Видишь, какой он высокий?
Дорантес все еще касался ладонью живота жены, но сидел, обернувшись к друзьям-кастильцам.
– С какой стати мы должны делиться этими знаниями просто так? – спросил он. – Они воспользуются этим для новой экспедиции. После всего пережитого мы имеем больше всех прав на эту территорию. А если не на территорию, то, по крайней мере, на приличную компенсацию.
С тех пор, как начались опросы в суде, Дорантеса все больше волновали деньги. Продажа изумрудных наконечников стрел в Теночтитлане, где подобные драгоценности легко затмевались изобилием сапфиров, рубинов и жемчуга, принесла нам всего несколько сотен песо. Но остальные наши сокровища, которые я выставил на продажу по частям на разных рынках Теночтитлана, нашли нескольких покупателей, и я был уверен, что сумею добыть нужную сумму, чтобы оплатить проезд, или приблизиться к ней. Но это ничуть не уменьшило его волнения.
– Успокойся, – сказал Кабеса-де-Вака. – Даже если вице-король отправит на север экспедицию, никто не может быть объявлен губернатором провинции без повеления короля.
– А мы так и будем сидеть здесь и ждать, пока другие отнимают у нас земли? – не согласился с ним Дорантес.
Ойомасот пересела к Текоцен.
– Дай я попробую, – сказала она. – Может быть, получится почувствовать дитя.
Она закрыла глаза и сосредоточилась, губы изогнулись в улыбке. Моя жена хотела своего ребенка, и мне тоже этого хотелось, особенно зная, как хорошо она умеет обращаться с детьми, но Аллах пока рассудил иначе. Я подумал, что, возможно, когда мы покинем суматошный Теночтитлан и заживем спокойной жизнью в Аземмуре, нам повезет больше.
– Вот! – воскликнула Текоцен. – Ты почувствовала?
– Да, – рассмеялась Ойомасот. – Какой сильный!
Кабеса-де-Вака поставил чашку с чоколатлем, встал и потянулся, закинув руки за голову.
– Мы мало что сможем с этим поделать, пока не закончим давать показания и не вернемся в Севилью, – сказал он.
– Кстати о Севилье, – обратился я к Дорантесу. – Нам все еще
