лаяли и бегали кругами, словно чувствуя, что происходит внутри, поэтому я сдался и привел их с собой в гостиную. Там я застал Дорантеса, сидящего в одиночестве, завернувшись в испанское одеяло.
– Если будет девочка, – сказал он, – я назову ее Пилар. Или, может быть, Химена. Мою тетю зовут Химена.
В темноте гостиная казалась мрачнее обычного. Я подбросил свежих дров в камин и развел огонь. Пока я занимался этим делом, псы стояли по бокам от меня, а когда я сел в кресло, улеглись у моих ног. Всего за несколько недель я привязался к ним. Когда позволяла погода, я водил их к озеру, вокруг которого они могли набегаться вдоволь. Мне нравились эти прогулки – они давали предлог уйти из гостевого дома, где постоянно говорили о будущем. Мне нужно было время побыть наедине с собой, чтобы решить, как выпутаться из моего положения.
– Помню тот день, когда родился мой брат Диего, – снова заговорил Дорантес. – Мне было тринадцать. Я был со своим учителем в кабинете, когда вбежал слуга и сообщил, что моя мать рожает. Отец на той неделе был в Эстремадуре. Разумеется, я послал за врачом, но того еще не было дома, и пришлось отправить за ним слугу. Я с ума сходил от тревоги. Казалось, что меня бросили одного нести самую тяжелую ношу в мире. Но в конце концов роды приняла прачка. Помню, как она вышла в коридор, чтобы показать мне Диего, завернутого в льняные простыни. Он был такой крошечный. Я боялся дотронуться до него, чтобы не сломать.
– А если будет мальчик? – спросил я. – Как ты назовешь ребенка, если будет мальчик?
Дорантес хотел что-то сказать, но в конце концов не ответил. Через некоторое время он уснул, и я, кажется, тоже, потому что следующее, что я помню, – это скрип открывающейся двери. Уже наступило утро, и в окна пробивались первые солнечные лучи.
– Девочка, – с улыбкой сказала Ойомасот.
Хотя моей жене не хотелось отдавать девочку, еще не обсохшую после родов, Дорантес встал, чтобы взять ребенка на руки. Как же прекрасна она была! Круглолицая девочка с крошечным ротиком и глазами в обрамлении длинных ресниц удивленно осматривала наш суматошный мир. Я отвел взгляд в сторону, но знал, что, как и у Ойомасот, он полон зависти.
Теперь с ребенком на руках, Дорантес снова сел у камина.
– Доброе утро, – заворковал он. – Доброе утро, малышка.
Девочку назвали Химена-Мария, но все стали называть ее Мария Метиска. Ее держали на руках, целовали, нянчили, укачивали, ей пели песни, но к празднику Воскресения Дорантес отправил ее жить в испанский монастырь в десяти лигах к северу от города.
* * *
В тот год весна выдалась ранней. Тучи рассеялись едва ли не за одну ночь, и, едва наступило тепло, на апельсиновых деревьях во дворе дружно раскрылись почки. Дорантес неохотно начал готовиться к отъезду в Севилью, когда вице-король Мендоса прислал весть, что желает видеть нас обоих.
– Интересно, что ему нужно? – спросил Дорантес, когда мы шли из гостевого дома во дворец.
У ворот Дорантес остановился, чтобы проверить, хорошо ли заправлены брюки, а я, опустив глаза, вдруг заметил на земле деревянный амулет в форме ладони. «Странно», – подумал я и подобрал его. Был ли он сделан в Теночтитлане, или его откуда-то привезли? Он был очень похож на амулеты, которые носила моя мать, только у нее они были сделаны из металла, а не из дерева. Я убрал вещицу в карман, сочтя это добрым знаком.
Нас провели в личный кабинет вице-короля, комнату с высоким потолком, где из каждого угла за нами наблюдали украшенные плюмажами статуи ацтекских воинов. На стенах висели портреты короля Карла и королевы Изабеллы и изображение пророка Иисуса в окружении апостолов. Вице-король сидел в кресле, положив ногу на колени слуги-индейца, который подтягивал пряжку на туфле. Толстые ковры, устилавшие полы, глушили любой звук, поэтому ни Мендоса, ни слуга не услышали, как мы вошли. Дорантесу пришлось откашляться, чтобы вице-король обратил на нас внимание. Он жестом отослал слугу и встал.
– А, капитан, – произнес он. – Как хорошо, что вы зашли.
– Благодарю вас за приглашение, – ответил Дорантес.
– Но я слышал, что вы уже нас покидаете? – осведомился вице-король.
– Через несколько недель. Я возвращаюсь в Севилью.
– Не можем ли мы каким-нибудь образом убедить вас остаться еще ненадолго?
– Ваше высочество слишком добры.
– Путь в Кастилию долог.
– Действительно.
– А ожидание пожалования от его величества может быть еще дольше, – голос Мендосы стал серьезным. – Могут уйти годы. Даже десятилетие. Но если вы останетесь в Новой Испании и послужите Короне в другом качестве, ваши усилия будут вознаграждены. Я готовлю экспедицию к Семи городам.
Услышав это название, я почувствовал переполняющее меня смятение. Я уже слышал о Семи городах несколько месяцев назад, но считал их всего лишь легендой, небылицей, которой можно развлекать детей холодными зимними вечерами. Говорили, что в восьмом веке, когда мавры завоевали королевство Португалия, семеро епископов бежали с континента со своими последователями и отплыли на запад за океан. Они достигли обширных плодородных земель, где каждый из них основал город. Эти города добились такого процветания, что их стали называть «Семь золотых городов».
«У Мендосы есть все золото Теночтитлана, но ему хочется еще больше», – подумал я. Во времена моей молодости такая жадность показалась бы мне обычной и даже желательной, но сегодня я нахожу ее лишь отвратительной и пагубной. Это жадность толкнула меня сменить жизнь нотариуса на жизнь торговца, это жадность убедила меня продавать людей в рабство, и это жадность привела три сотни человек из экспедиции Нарваэса к гибели во Флориде.
– Помните историю, которую вы рассказывали нам несколько месяцев назад? – спросил Мендоса.
Мы с Дорантесом переглянулись. За ужинами, на которые нас приглашали, мы рассказывали множество историй о своих приключениях, приукрашивая некоторые из них. Поэтому мы не могли точно сказать, о какой именно истории ведет речь вице-король.
– Вы говорили, что индейцы в постоянных поселениях к северу от Новой Галисии часто рассказывали о городах, сияющих на солнце так ярко, что путнику, глядящему на них издалека, приходится отворачиваться, чтобы не ослепнуть, – с улыбкой произнес Мендоса. – Это и должны быть Семь городов.
– Ваше высочество собирается отправить экспедицию?
– Да, но небольшую. Двое монахов, несколько лошадей, отряд амигос[43]. Ничего большого или сложного. Человеку с вашим опытом это не составит большого труда.
– Это не трудно, – осторожно произнес Дорантес. – И я бы сам вызвался пойти, но злоключения во Флориде и после нее отбили у меня всякое желание исследовать новые земли. Вы не думали о капитане Кастильо?
