хлопнув его по плечу. — Найдем выход.
«Вот только когда, — подумал про себя Альдо. — И в каком состоянии?»
Все три последующих дня стали для Альдо мукой. Он страдал от бездействия, не находя себе места в перерывах между прогулками верхом в компании полковника, чей оптимизм относительно «следствия» потихоньку таял и чье настроение было уже совсем не похоже на эмоциональный подъем в день похорон, и пешими прогулками или катанием по реке в обществе тетушки Амели, которая явно за него тревожилась. Мари-Анжелин поторопилась воспользоваться его присутствием рядом с маркизой, чтобы ежедневно убегать «на этюды» в какие-то таинственные места. При этом она дала всем понять, что не нуждается в компании, сделав исключение лишь для юного Хакима. Из «Пальм» никаких вестей не поступало, и Альдо с каждым часом все больше свирепел. Он горел желанием ворваться туда, даже, если понадобится, проникнуть силой и устроить Адальберу такую взбучку, которая вытравила бы из его головы само воспоминание об этой проклятой Салиме. Он заодно сердился и на Анри Лассаля за то, что тот продолжал держать его в неведении. С каждым днем все, что его окружало, уже не радовало князя, и даже дивный пейзаж ему надоел.
Помимо Сэржента, источником положительных эмоций для него стала еще одна постоялица отеля «Катаракт», с которой его познакомила тетушка Амели: англичанка лет сорока, высокого роста и плотного телосложения, с красивым открытым лицом и лучистыми умными глазами. Ее звали миссис Маллоуэн, и она была женой «месопотамского» археолога, но в Англии и во Франции она была более известна тем, что сочиняла детективные романы под псевдонимом Агаты Кристи. Она поселилась в «люксе», чтобы без помех заниматься творчеством. В разговорах эта дама была совершенно непредсказуема и полна юмора. Она, например, могла высказаться таким образом:— Что может быть лучше, чем выйти замуж за археолога? Чем больше вам лет, тем сильнее он будет вас любить...
В ней было качество, которое особенно нравилось Морозини: ей было абсолютно наплевать на разного рода легендарные и неизвестные драгоценности, так что они оба с огромным удовольствием предавались непринужденным беседам. Что, однако, все же никак не могло полностью избавить его от тревог.
Наконец на четвертый день утром произошло важное событие: портье вручил Альдо конверт с паспортом. Полиция не посчитала своим долгом объясниться с князем, да это уже и не имело никакого значения. Он обрадовался, как школьник, которого наконец-то простили, и, чувствуя, что вот-вот перед ним откроются врата свободы, полетел к госпоже де Соммьер:
— Аллилуйя, тетя Амели! Я могу вернуться в Венецию!
От письменного стола тут же поднялись две головы: маркиза с помощью План-Крепен писала письма.
— Тебе отдали паспорт?
— Да! Ужасно жаль покидать вас, но это путешествие, на которое я возлагал столько надежд, оказалось крайне неудачным, и теперь у меня нет никакого желания его продолжать. К тому же я здесь совершенно бесполезен. Так что уже завтра намереваюсь отправиться в Каир.
— Не стану тебя за это упрекать... — начала маркиза, но ее тут же прервала ее так называемый «секретарь»:
— А что с Адальбером? Что вы намереваетесь делать с ним? Так его и бросите?
— Спокойствие, План-Крепен! Он уже достаточно взрослый для того, чтобы самому принимать решения.
— Спасибо, тетушка Амели! А вам, дорогая Мари-Анжелин, хотел бы напомнить, что не я первым вступил на тропу войны. Если бы Адальбер хотел помириться, у него для этого было достаточно времени...
— Как будто вы его не знаете! Наверняка он мучается так же, как и вы.
— Вот это вряд ли! Скорее всего, в этот самый момент он играет роль утешителя для своей последней пассии!
— Которой вы не без причин не доверяете. Но я убеждена, что очень скоро ему понадобится ваша помощь.
— Хотелось бы знать, почему вы в этом убеждены? Я-то знаю, как бывает, когда он вобьет себе в голову какую-нибудь любовь: в это время мир для него больше не существует. Только возлюбленная. Так что предоставим его этому чувству... К тому же о нем заботится Анри Лассаль. Он же ему вроде сына.
— Возможно. И все-таки нельзя вам вот так уезжать. У меня предчувствие, что все мы об этом очень пожалеем! Очень скоро пожалеем!
По щекам План-Крепен текли слезы, и голос был таким тревожным, что Альдо растрогался:
— Не надо расстраиваться, Анжелина! Если кто-то и может собрать и склеить черепки нашей дружбы, то только вы и тетушка Амели. Он вас очень любит и, как только я исчезну из поля его зрения, возможно, скорее придет в себя. Я так думаю... А вам я оставлю подарок для него... Сейчас, одну минуточку...
Вбежав в свою комнату, он схватил конверт, положил в него Кольцо, запечатал и помчался обратно, чтобы передать его лично в руки Мари-Анжелин:
— Вот. Передайте это ему от меня, пожалуйста. Ему оно будет нужнее, чем мне.
— А ты уверен, что поступаешь правильно? — забеспокоилась госпожа де Соммьер. — Вспомни, о чем ты сам только недавно говорил: он немедленно передарит это повелительнице своих грез...
— Ну, если от этого он станет счастливее...
В это самое время План-Крепен ощупывала конверт, не решаясь все же его вскрыть:
— Что тут?
— Кольцо... это именно то, что мы от вас скрывали! А скрывали потому, что боялись, как бы вы тут же не побежали отдавать его Адальберу.
— Неубедительная причина! Может быть, вы все-таки расскажете мне обо всем? Я ничего ему не отдам, не узнав прежде, в чем тут дело. Раз вы уезжаете только завтра, то у нас есть весь сегодняшний день.
Она уселась в кресло, скрестив на груди руки и ожидая продолжения.
— План-Крепен! — упрекнула ее госпожа де Соммьер. — Вам не кажется, что у Альдо и без того предостаточно неприятностей? К чему усложнять?
— Нам следовало бы знать меня получше! Я оскорблена тем, что после такого количества совместных дел от меня считают нужным что-то скрывать... возможно, что-то очень важное...
— Конечно, важное! — начал терять терпение Альдо. — Так вы будете меня слушать или предпочитаете читать мне нотацию? Я ведь могу переслать Кольцо Анри Лассалю по почте...
— Нет, нет! Ни в коем случае! Я слушаю...
В нескольких словах он поведал ей историю Кольца и в конце своего рассказа вскрыл конверт, чтобы показать его Мари-Анжелин. Дурное настроение как ветром сдуло, и теперь она, как маленькая девочка,
