прошедшей зимой.
Сомнений не оставалось: старая горничная ушла еще с вечера, поскольку явно не ложилась и не пользовалась туалетными принадлежностями. Агнес, которая принципиально не выходила с наступлением темноты, которая одинаково презирала и кино, и радио и которую невозможно было убедить, что немного безобидных развлечений еще никому не навредили, покинула дом на ночь глядя, в метель, оставив беспомощную хозяйку страдать одну! Куда она ушла? И зачем? Неужели, помогая Саре раздеться накануне, исполняя ее поручения и устраивая как можно удобнее на ночь, она уже замышляла свой таинственный побег? Или же что-то случилось – страшное и непредвиденное Нечто, разгадку которому миссис Клейберн теперь искала, – и это Нечто заставило старую служанку выйти за порог в ненастную ночь? Быть может, внезапно заболел шофер или садовник, которые жили в гараже, а другой побежал в дом за Агнес? Да, скорее всего, так оно и было… Хотя объясняло это далеко не все.
Рядом со спальней горничной располагалась прачечная, а дальше – комната работницы. Миссис Клейберн дошла до ее двери и постучала.
– Мэри! – Никто не ответил, и она вошла.
Внутри царил такой же безупречный порядок, как и в комнате Агнес, и ничто не указывало на то, что тут кто-либо спал или переодевался. Значит, обе женщины ушли вместе – но куда?
Ледяная, безответная тишина в доме все больше тяготила миссис Клейберн. Дом никогда не казался ей большим; теперь же, в холодном свете заснеженного утра, он предстал громадным скоплением зловещих ниш и углов, куда страшно было заглянуть.
За комнатой работницы начиналась служебная лестница – кратчайший путь вниз. С каждым шагом боль в ноге становилась все сильнее, и тем не менее миссис Клейберн предпочла не спешить и вернуться назад, пройти по коридору и спуститься по парадной лестнице. Она сама не поняла, почему так решила, просто в тот момент почувствовала, что лучше довериться не рассудку, а интуиции.
Саре уже не раз доводилось в одиночку обходить первый этаж, следуя за непонятными полуночными шорохами, однако теперь ее пугали не звуки, а неумолимая, зловещая тишина, ощущение, что дом даже при свете дня хранит свою ночную тайну и наблюдает за хозяйкой, как и она за ним. Возможно, входя в эти пустующие, идеально прибранные комнаты, она нарушала некий незримый сговор, в который существам из плоти и крови лучше не соваться.
На широкой, отполированной до блеска дубовой лестнице было так скользко, что идти приходилось, держась за перила и переступая по одной ступеньке зараз. Причем тишина будто бы опускалась вместе с ней – тяжелая, гнетущая, непроницаемая; она шла по пятам, не отставая ни на шаг, и не походила на привычную тишину. Саре казалось, что ее окружает не просто отсутствие звуков, не тонкая прослойка, за которой угадывается отдаленный шум жизни, а непробиваемая субстанция, заполонившая собой весь мир так, что в нем прекратились вся жизнь и всякое движение.
Да, страшно делалось именно от ощущения, что у этой тишины нет предела, нет границ, за которыми начиналось бы что-то иное. Меж тем миссис Клейберн уже одолела лестницу и, прихрамывая, направилась через холл в гостиную. Она не знала, чего ждать, но не сомневалась, что и там застанет немую и безжизненную картину. Вот только какую? Застывшие трупы слуг, перерезанных маньяком-убийцей? А если она будет следующей – если он поджидает ее за тяжелыми шторами той самой гостиной, куда она собиралась войти? Будь что будет, она должна это выяснить. Двигала ею вовсе не смелость, нет – в ней не осталось ни капли отваги. Просто любой исход был лучше, чем пребывать в занесенном снегом доме в неведении, одна она там или нет.
«Я должна это выяснить, я должна это выяснить», – повторяла она как бессмысленную мантру.
Гостиная утопала в ослепляющем зимнем свете. Ставни были открыты, шторы не задернуты. Миссис Клейберн осмотрелась: никого нет, вся мебель на месте. Ее излюбленное кресло стояло возле камина, в очаге лежала кучка золы. Здесь она грелась перед злополучной прогулкой. Даже пустая кофейная чашка по-прежнему стояла на столике возле кресла. Очевидно, что слуги не заходили сюда с тех пор, как она ушла накануне после обеда. Сара вдруг поняла, что в остальном доме найдет то же самое. Тот же порядок, холод и пустоту. Она ничего и никого не обнаружит. Никакие опасности, исходящие от обычных людей, ей не грозили. Бояться некого, в этих стенах она совершенно одна.
Нога нещадно болела, и миссис Клейберн присела, медленно обводя гостиную взглядом. Она твердо вознамерилась проверить остальные комнаты, хотя наперед знала, что ответа на мучивший ее вопрос нигде не найдет. Такую уверенность вселяло особое свойство накрывшей дом тишины – непроницаемой, без единой трещинки. Безмолвие было таким же холодным и сплошным, как снег, что беспрерывно падал за окном.
Неизвестно, как долго Сара просидела, прежде чем собраться с духом и продолжить обход. Нога перестала болеть, но, помня, что на нее нельзя опираться, кузина шла очень осторожно и хваталась за каждый предмет мебели, стоявший на пути. На нижнем этаже все ставни были открыты, все шторы раздвинуты, и хозяйка беспрепятственно осмотрела библиотеку, кабинет, столовую. Все на месте. В столовой было накрыто для вчерашнего ужина, в столе из красного дерева отражались канделябры с незажженными свечами. Миссис Клейберн была не из тех женщин, что довольствуются яйцом всмятку на подносе у себя в комнате; она обязательно спускалась в столовую и ела «цивилизованно», как она это называла.
Теперь непроверенной оставалась только служебная часть дома. Из столовой хозяйка перешла в подсобку, где опять обнаружила все тот же безукоризненный порядок. Она открыла дверь, выглянула в устланный линолеумом коридор. Ее по-прежнему сопровождала тишина, которая бесшумно и настороженно двигалась рядом, словно страж, готовый наброситься на узника при малейшей попытке к бегству. Хромая, Сара потащилась на кухню. Там наверняка все тоже было пусто и прибрано, хотя убедиться не мешало.
В коридоре миссис Клейберн на минуту задержалась, облокотившись на подоконник.
«Ни дать ни взять „Мария Селеста“[43], – подумала она, вспомнив неразгаданную тайну, о которой слышала в детстве. – „Мария Селеста“, только на terra firma[44]. Никто так и не узнал, что случилось на борту корабля. Как, наверное, никто не узнает, что случилось в этом доме. Включая меня».
При этой мысли охвативший ее страх преобразился. Теперь он, как ледяная ртуть, растекся по венам и скопился в лужу возле сердца. Сара поняла, что прежде понятия не имела, что такое настоящий страх, как, впрочем, и большинство ее
