общаетесь, и более в вас не усомнюсь.
Я аж присела.
– По-вашему, говорить с умершими – сущий пустяк, да?
– Думаю, он поймет, что я умираю, и сжалится надо мной, внемлет моей просьбе.
Я больше ничего не сказала, просто молча собрала сумку и ушла.
VI
Письмо, как неприступная гора, встало у меня на пути. И бедный молодой человек, когда я ему сказала, не обрадовался.
– Не знаю… слишком сложно, – покачал головой он. Тем не менее обещал подумать. Мы договорились, что я зайду на следующий день.
– Если бы я только знал побольше о ней… или о нем. Уж больно затруднительно сочинять признания в любви от мертвеца к женщине, которую никогда не видел, – добавил он, усмехнувшись.
Я не могла с ним не согласиться. Обычно трудность его даже подстегивала, тогда как меня новая просьба лишь повергла в уныние.
На следующий вечер, поднимаясь к нему по ступенькам, я почувствовала неладное – к горлу подкатило то самое шестое чувство.
«Ну и холод тут, на лестнице, – подумала я. – Небось и в комнате с утра никто не топил».
И все же меня страшил не холод; я чувствовала, что наверху поджидает нечто гораздо хуже. Я толкнула дверь и вошла.
– Вот и я, – начала я как можно бодрее. – У меня с собой пинта шампанского и термос с горячим супом, но прежде чем ты их получишь, скажи мне…
Молодой человек лежал в кровати с открытыми глазами, но меня как будто не видел и ничего не ответил. Я через силу рассмеялась.
– Ну и ну! Настолько обленился, что даже ради шампанского головы не повернешь? А эта шмара, хозяйка твоя, уж и топить перестала? Комната холодная, как смерть…
На этом слове я осеклась. Он не шелохнулся и не заговорил, и я поняла, что холодом веет от него, а вовсе не от пустого очага. Я коснулась его руки и поднесла к губам треснувшее зеркальце – сомнений не оставалось: бедолага отошел к Создателю. Я закрыла ему веки и опустилась на колени у кровати.
– Не отпущу тебя без молитвы, бедняга, – прошептала я, вынимая четки.
И все же, как ни скорбело мое сердце, молилась я недолго, ведь следовало позвать служащих приюта. Наспех пробормотав молитву за упокой, я поднялась с колен и быстро осмотрелась – лучше было не оставлять ничего из того, что он для меня писал. От ужаса, что молодой человек помер, я начисто забыла о письме, а среди его книг и бумаг не попалось никаких намеков на загробные послания. Тогда я в последний раз оглянулась на него, чтобы благословить, и тут заметила на полу под кроватью листок, исписанный карандашом. Я его подняла – и, святая Дева, – это было оно! Я быстро сунула письмо в сумку, наклонилась и поцеловала несчастного. Потом уж позвала на помощь.
Я скорбела о бедном юноше как о сыне, да и день выдался напряженный: пришлось улаживать его дела и договариваться о похоронах с той самой дамой, которая когда-то с ним дружила. Со всеми этими хлопотами я так и не успела зайти к миссис Клингсленд – по правде сказать, я и думать о ней забыла и не вспомнила ни в тот день, ни на следующий. А еще через день мне передали от нее истерическую записку, мол, что случилось, что она ужасно больна и чтобы я все бросила и тотчас поспешила к ней.
Насчет болезни я особо не поверила. Я достаточно насмотрелась на богачей и привыкла не придавать значения всяким их страхам и кризисам. Миссис Клингсленд просто не терпелось узнать, добыла ли я письмо, и я понимала, что единственный шанс успокоить несчастную – это предъявить послание, как только переступлю порог. А если не успокою, то ее тут же сцапают и утянут в бездну всякие пройдохи.
Какого же труда мне стоило переписать то письмо! Я так старалась, что едва обращала внимание на содержание, а если и обращала, то лишь на слова, которые казались мне чересчур простыми, недостаточно длинными для джентльмена, пишущего своей возлюбленной. В общем, милочка, к миссис Клингсленд я вошла с тяжелым сердцем. Никогда еще мне не хотелось выпутаться из опасной переделки так, как в тот день…
Я поднялась в ее комнату и обнаружила бедняжку в постели – она металась с пылающим взором, а лицо покрыли морщины, которые я столько времени и с таким усердием разглаживала. Вид несчастной меня растрогал. «Богачам настоящие беды неведомы, – размышляла я, – так они ухитряются надумать себе такую замену, что от настоящего горя и не отличишь».
– Ну что? – в горячке спросила она. – Кора, что с письмом? Вы принесли мне письмо?
Я достала его из сумки и протянула ей. А потом села и с замирающим сердцем принялась ждать. Ждала я долго, не глядя на нее; негоже пялиться на даму, которая читает письмо от воздыхателя, правда же?
Так вот, ждала я долго. Она то ли читала медленно, то ли перечитывала. Один раз она едва слышно вздохнула, а в другой сказала: «О нет, Гарри, нет, как глупо…» – и тихонько засмеялась. Потом она снова замолчала, да так надолго, что я наконец повернула голову и украдкой взглянула на нее. Миссис Клингсленд лежала на подушках: волосы разметались, письмо крепко зажато в руках, а лицо было таким гладким, как много лет назад, когда я пришла к ней впервые. Воистину эти несколько слов сделали для нее больше, чем все мои процедуры.
– Ну как? – спросила я, чуть улыбнувшись.
– Ах, Кора, наконец-то он заговорил со мной, по-настоящему заговорил.
По щекам бедняжки текли слезы. Я едва усидела на месте – так легко стало на душе.
– Теперь вы, надеюсь, мне поверили, мэм?
– Как я могла сомневаться в вас, Кора! – Она спрятала письмо в кружевах на груди. – И как же вам удалось его заполучить, дорогая?
«Свят, свят, свят, – думаю, – не дай Бог она попросит меня добыть ей еще одно». Я немного помолчала, а потом серьезно проговорила:
– Нелегкое это дело, мэм, – добиться от мертвеца подобного письма.
И тут меня как громом поразило: а ведь я не соврала, письмо-то от мертвеца!
– Ох, Кора, охотно вам верю. Теперь я смогу лелеять это сокровище годами. Только непременно скажите, как вас отблагодарить… Мне и жизни не хватит, чтобы расплатиться с вами.
Ее слова проникли мне в самое сердце – с минуту я даже не знала, что ответить. Конечно же, я рисковала ни больше ни меньше собственной душой, и этого она мне
