Открыла бы как ни в чем не бывало сумку и достала оттуда кокосовое масло, и тальк, и лак для ногтей, и все прочее и ждала бы, как статуя, пока она не повернется? Или подошла бы, ласково потрепала за плечо, как ребенка, и спросила бы: «Ну же, дорогая, почему бы вам не поведать Коре Эттли, что случилось?» Во всяком случае, именно так я и сделала; и она, с залитым слезами лицом, как у святой мученицы на алтаре, в ответ на мое «Поделитесь своей бедой, авось я помогу» простонала: «Эту потерю ничто не восполнит».
«Какую потерю?» – спросила я, с перепугу решив, прости Господи, что речь о сыне (хотя слышала, как он весело насвистывал, поднимаясь по лестнице). А она сказала:
«Красоту, Кора, я потеряла свою красоту – сегодня утром я видела, как она выскользнула из спальни…»
Тут уж я не знала, смеяться мне или сердиться.
«Красоту? – переспросила я. – И больше ничего? А я-то грешным делом подумала о вашем муже или сыне, или, на худой конец, о состоянии. Если речь всего лишь о красоте, то я для того и пришла, чтобы вернуть ее вам вот этими самыми руками. И не стыдно вам, с вашим-то ангельским лицом, говорить мне о потерянной красоте?» – Так прямо ей и сказала, потому как рассердилась не на шутку от такого кощунства.
– То есть она на себя зря наговаривала? – нетерпеливо допытывалась Мойра.
– Что потеряла свою красоту? – Миссис Эттли задумалась. – Понимаешь, милочка, тут как со штопкой: порой сядешь после полудня у окна, и при свете дня игла будто сама знает, куда идти; а уже через минуту смотришь и думаешь: «Зрение, что ли, подводит?» – потому что перед глазами все расплывается и свет незаметно покидает твой угол, хотя небо еще и не думало темнеть. В общем, с ней произошло нечто подобное…
Мойра, разумеется, никогда не штопала и не напрягала глаза в наступающих сумерках, поэтому опять перебила, все больше раздражаясь:
– Так что же дальше?
Миссис Эттли вновь задумалась.
– С тех пор она заставляла меня каждое утро повторять, что это неправда. А верила мне с каждым днем все меньше. И тогда она стала приставать к домочадцам, начиная с мужа, – бедолага и так терялся, если его спрашивали о чем-либо, кроме его бизнеса, клуба или лошадей, и, уж конечно, не замечал никаких изменений во внешности жены с того дня, когда лет двадцать до того привел ее в дом.
Помолчав немного, миссис Эттли продолжала:
– Только что бы он ей ни говорил, даже если бы у него хватило ума подобрать нужные слова, ничего не помогало. С того самого утра, как она увидела у глаз первую морщинку, она считала себя старухой, и эта мысль никогда не покидала ее больше чем на несколько минут зараз. Конечно, когда миссис Клингсленд наряжалась, веселилась и принимала гостей, вера в свою красоту возвращалась к ней и ударяла в голову, как шампанское; вот только выветривалась эта вера быстрее, чем шампанское, и она взлетала, как девчонка, наверх и, даже не сбросив свои наряды, плюхалась перед каким-нибудь огромным зеркалом – зеркала были в ее комнате повсюду – и смотрела не отрываясь на свое отражение, пока по напудренным щекам не начинали течь слезы.
– Что ж тут удивительного? Никому не нравится стареть, – сказала Мойра, вновь впадая в безразличие.
Бабушка мечтательно улыбнулась.
– Ну, я бы не сказала… моя старость, к примеру, благодаря ее доброте проходит очень даже безмятежно…
Мойра встала и пожала плечами.
– И тем не менее ты обмолвилась, что поступила с ней дурно. Как я, по-твоему, должна это понимать?
Миссис Эттли не отвечала. Она сидела, закрыв глаза и откинув голову на маленькую подушечку, подложенную под шею. Ее губы шевелились, но слов было не разобрать. Мойра подумала, что бабушка вот-вот уснет, а проснувшись, больше не вспомнит, о чем собиралась рассказать.
– Ну и скукотища торчать здесь с тобой, когда ты засыпаешь на ходу и даже не можешь толком объяснить, что произошло у вас с миссис Клингсленд, – проворчала она.
Миссис Эттли резко встрепенулась.
III
– Ну ладно, – начала она. – Ты, может, знаешь, что во время войны все благородные дамы (да и не только благородные) побежали сломя голову ко всяким предсказательницам, или ясновидящим, или как их нынче принято называть. Женщинам не терпелось узнать, что сталось с их мужчинами, и они были готовы немало за это платить… Каких только историй я не наслушалась – причем расплачивались за подобные услуги не одними деньгами! В этом деле хватало мошенников и шантажистов. По мне, так уж лучше пойти к цыганке на ярмарке… но тем дамам нужны были непременно ясновидящие.
Так вот, милочка, у меня чуть ли не с колыбели сильно развито шестое чувство. Я говорю не о гадании на кофейной гуще или раскладывании карт – это все для кухонной челяди. Нет, я всегда остро чувствовала, когда над кем-то, или рядом, или за чьим-то плечом маячило нечто… Моя мать, между прочим, как-то на закате увидала лепреконов на холмах Коннемара; по ее словам, от них жутко воняло[41]. Ну, в общем, я ходила по всяким богатым домам, делала господам массаж, ухаживала за лицом, и уж как я жалела бедолаг, из которых льстивые «прорицатели» обманом вытряхивали деньги… Однажды я все-таки не выдержала – сил не было смотреть, как несчастная женщина сходит с ума, потому что месяцы не получала известий от сына на фронте, – и я сжалилась, хотя и понимала, что это грех, и сказала ей: «Зайдите ко мне завтра, может, у меня для вас будет весточка». И ты не поверишь, так и случилось! В ту ночь мне приснилось, что ей пришло сообщение с хорошими новостями, а назавтра она получила телеграмму, что ее сын сбежал из германского лагеря.
После этого богатые дамы потянулись ко мне вереницей, одна за другой… Ты, милочка, была еще слишком мала, чтобы помнить, но твоя мама могла бы тебе порассказать. Только она, конечно, болтать не станет, потому что вскоре об этом узнал наш священник, и пришлось мне с этим делом завязать… так что мать тебе ничего не скажет. Но я всегда говорила: а что мне оставалось делать? Я же тогда в самом деле видела и слышала то, что другим было не дано. Дамы, разумеется, приходили ко мне якобы на процедуры… Я не виновата, что слышала и видела то, чего так жаждали их истерзанные души.
Да и
