осунулось и сморщилось, однако выглядело, как прежде, спокойным. Сквозь бурю в душе Шарлотта ощутила поддержку ее несгибаемого духа.
– Завтра – завтра что-нибудь да прояснится, вот увидишь…
– Завтра? – оборвала ее Шарлотта. – И кто, интересно, нам что-нибудь прояснит?
Миссис Эшби героически распрямилась.
– Кеннет, сам Кеннет, – громко и четко сказала она. Шарлотта молчала, и свекровь добавила: – А пока нужно действовать. Сообщить в полицию. Незамедлительно! Мы должны принять все возможные меры.
Шарлотта с трудом поднялась на ноги; суставы ломило, как у старухи.
– И делать вид, что мы ожидаем от этого хоть какой-то прок?
– Именно! – решительно воскликнула миссис Эшби.
Тогда Шарлотта подошла к телефону и сняла трубку.
1931
Зеркало
I
Миссис Эттли никогда не видела ничего дурного в том, чтобы немного подбодрить чью-то страждущую душу.
Трудовые будни массажистки остались позади, и теперь она, удобно расположившись в кресле у камина и сложив натруженные руки на коленях, могла наконец не спеша и со всех сторон обдумать этот вопрос.
Миссис Эттли была уже настолько стара, что, когда вдова сына уезжала на целый день, сидеть с бабушкой приходилось внучке Мойре. Теперь девушка со скучающим видом ждала, пока прислуга соберет на стол холодный ужин и можно будет перейти в гостиную.
– Ты не поверишь, милочка, – заговорила миссис Эттли, – в какое уныние порой впадают богатые люди в своих больших роскошных домах, где у них и помощников тьма, и посуда серебряная, и звонок, который всегда под рукой, если нужно подвинуть в камине дрова или дать собаке попить… И какой прок от массажистки, которая прорабатывает одни только мышцы и не утешает заодно и душу? Доктор Уэлбридж, кстати, повторял это всякий раз, как назначал массаж трудному пациенту. А мне-то он всегда оставлял самых трудных, – с гордостью добавила она.
Миссис Эттли умолкла, заметив (ибо даже сейчас от нее мало что ускользало), что Мойра больше не слушает, ничуть, однако, не обидевшись, ибо на закате дней своих много с чем смирилась.
«На дворе чудесная погода, – думала она, – и внучке, скорее всего, не терпится убежать в кино, а может, тому молодому человеку удалось пораньше закончить дела в Нью-Йорке…»
Миссис Эттли ушла в свои мысли, которые вскоре, как часто бывает у стариков, начали просачиваться наружу.
– Ведь я добрая католичка и третьего дня так и сказала отцу Дивотту, что, мол, не боюсь предстать перед Всевышним, если он меня вдруг призовет. Хотя мне в любом случае придется ответить за то, как я поступила с миссис Клингсленд, ведь раз уж я так и не раскаялась, нет смысла рассказывать об этом отцу Дивотту. Верно же?
Миссис Эттли задумчиво вздохнула. Как многие богопослушные люди ее склада и сословия, она мнила, что сокрытый грех – по крайней мере, в том, что касается последствий, – грех как бы несовершенный, и это убеждение нередко помогало ей в нелегком деле примирения доктрины и практики.
II
Мойра Эттли, которая все это время отрешенно смотрела на пустынную воскресную улицу пригорода Нью-Джерси, в изумлении вытаращилась на бабушку.
– Миссис Клингсленд? А что такого ты сделала миссис Клингсленд?
До сих пор внучка слушала вполуха: обычное старческое бормотание не стоило того, чтобы в него вникать. Однако с миссис Эттли так было не всегда. Она перестала оказывать услуги богачам еще до первых признаков финансового краха, и ее цепкая память хранила картины шикарного прошлого, о котором молодое поколение знало лишь понаслышке. Бабушка обладала даром несколькими точными словами воскрешать сцены невообразимо роскошной и праздной жизни; она была словно гид, что ведет посетителя по сумеречным дворцовым галереям, то и дело поднимая лампу к светящемуся Рембрандту или позолоченному Рубенсу. При упоминании миссис Клингсленд эти блики прошлого засияли перед Мойрой ярче обычного. В семействе Эттли миссис Клингсленд всегда отводилось особое место. Все знали (хотя никто не знал почему), что именно с ее помощью бабушка в свое время сумела обзавестись небольшим домом с садиком в Монтклере, где и продержалась всю Великую депрессию благодаря удачным инвестициям, сделанным по совету одного банкира, близкого друга миссис Клингсленд.
– У нее была масса друзей, и все высокого полета, как ты понимаешь. Она не раз говорила мне: «Кора (заметь, как мило с ее стороны было звать меня по имени), Кора, мистер Стоунер посоветовал мне купить акции „Голден Флайер“, а мистер Стоунер работает не где-нибудь, а в банке „Нэшнл Юнион“. Он, что называется, вводит меня в курс дела, и если хотите, вложите вместе со мной. Хуже, во всяком случае, от этого точно не будет». Так и вышло: те акции помогли мне продержаться все эти ужасные годы; а теперь, думаю, они меня переживут и поддержат вас, детей и внуков.
Упоминание почитаемого в семье имени внезапно привлекло внимание Мойры Эттли. Ее насторожили слова «то, как я поступила с миссис Клингсленд», и рассеянность мгновенно сменилась любопытством. Каким образом могла бабушка навредить благодетельнице, щедрость которой неустанно вспоминала? Мойра всегда считала бабушку доброй и порядочной женщиной – по крайней мере, в отношении детей и внуков та проявляла истинное великодушие; к тому же с трудом верилось, что она, пусть даже оступившись однажды в жизни, навредила не кому-нибудь, а миссис Клингсленд. Что бы бабушка ни натворила, она с этим, похоже, примирилась, однако мысль, что она так и не покаялась в содеянном, явно засела где-то у нее в подсознании.
– Бабуль, ты же не хочешь сказать, что навредила такому доброму другу, как миссис Клингсленд?
Пронзительные глаза миссис Эттли блеснули из-под очков и испытующе уставились на внучку. Впрочем, уже через мгновение лицо ее приняло обычное выражение.
– Я и не говорю, что навредила. Во всяком случае, ничего дурного я ей не сделала. Бог с тобой, я бы ее в жизни не обидела! Я хотела только помочь. Но если пытаешься помочь слишком многим людям одновременно, дьявол обязательно заприметит. Видишь ли, милочка, в наше время квоты есть на все, даже на добрые дела.
Мойра сделала нетерпеливый жест. Философские разглагольствования бабули ее не интересовали.
– Ты сказала, что поступила как-то не так с миссис Клингсленд.
Проницательный взгляд миссис Эттли затуманили воспоминания. Она сидела молча, в трагическом бездействии сложив на коленях ладони.
– Интересно, а как поступила бы ты, – заговорила она вдруг, – если бы в одно прекрасное утро застала ее в шикарной постели с кружевом на простынях шириной в метр, и по тому, как она зарылась лицом в подушки, поняла, что она плачет?
