из букета, и смотрю – он наклонился, поднял ее и спрятал на груди, как украденные деньги… И представь, несколько дней спустя я встретила его на званом обеде! Он оказался сыном одной моей подруги постарше, которая вышла замуж за англичанина, – вырос в Англии и только-только приехал в Нью-Йорк, чтобы устроиться на работу.
Она лежала, закрыв глаза, и на ее измученном лице блуждала мечтательная улыбка.
– Тогда я не отдавала себе отчет, но, наверное, то был единственный раз, когда я по-настоящему влюбилась…
Некоторое время миссис Клингсленд молчала, а затем я увидела, как по ее щекам текут слезы.
– Расскажите о нем побольше, бедная вы моя, – попросила я, решив, что пусть уж лучше предается воспоминаниям, чем водит шашни с тем скользким графом, чье письмо она не разорвала.
– Да там и рассказывать-то особо нечего, – вздохнула она. – Мы виделись всего раза четыре или пять, а потом Гарри отплыл на «Титанике».
– Господи боже! – ахнула я. – Сколько же лет, получается, прошло?
– Годы тут ни при чем, Кора, – ответила она. – То, как он на меня смотрел… Никто в жизни так меня не боготворил.
– А он вам признавался? – спросила я, чтобы сделать ей приятное, хотя и чувствовала некоторую вину перед ее мужем.
– Не все обязательно проговаривать, – отвечала она, улыбаясь словно невеста. – Ах, если бы он не погиб, Кора… Печаль по нему и состарила меня раньше срока.
Раньше срока! Ей тогда уже порядком перевалило за пятьдесят.
Ну так вот. Спустя пару дней меня чуть удар не хватил, когда я, выходя от миссис Клингсленд, столкнулась в дверях с женщиной, которую узнала бы среди миллиона, даже встреться мы с ней в аду – где я непременно окажусь, если не буду начеку… Видишь ли, Мойра, я хоть и завязала со всей этой хиромантией и прочим гаданием, запрещенным церковью, какое-то время я вращалась в тех кругах (пока отец Дивотт не сделал мне внушение) и знала в лицо самых главных прорицательниц и их посредников. Так вот, женщина на пороге миссис Клингсленд была в числе самых отъявленных шарлатанов Нью-Йорка; я слышала, что она разоряла знать, продавая им то, что те хотели слышать, – все равно как подсаживала их на запретные препараты. Я вдруг вспомнила слухи о том, что она содержала какого-то иностранного графа, который высасывал из нее все соки, – и со всех ног бросилась домой, чтобы там сесть и хорошенько все обдумать.
О, я прекрасно понимала, к чему все идет. Либо эта мошенница внушит моей бедной леди, что граф от нее без ума, и таким образом подчинит своей воле, либо – того хуже – разговорит миссис Клингсленд и выведает историю про утонувшего юношу Гарри, после чего начнет передавать ей от него послания. Это может продолжаться до бесконечности и вытрясти из нее куда больше денег, чем тот же граф…
Вот и скажи, Мойра, могла ли я поступить иначе? Мне было так жаль бедняжку, ты себе не представляешь. Дух ее надломился, она на глазах угасала. Кому, как не мне, было уберечь ее от этих бандитов, причем действовать следовало незамедлительно, а уж со своей совестью я решила разобраться как-нибудь после – если смогу…
V
Мне в жизни не приходилось так напряженно думать, как в ту ночь. Ведь на что я решалась? На то, что и церковь, и сама я считала грехом, и если бы меня разоблачили, мне пришел бы конец – конец заработанной тридцатилетним трудом репутации лучшей массажистки Нью-Йорка, к тому же самой честной и уважаемой, каких только видывал свет!
Однако я спросила себя: что станется с миссис Клингсленд, если та женщина возьмет ее в оборот? Высосет из нее всю кровь, а потом кинет, беспомощную и безутешную? Я знавала семьи, где такое случалось, и ни за что не пожелала бы любимой пациентке подобной участи. Я всего лишь пеклась о том, чтобы она вновь поверила в себя, подобрела к другим… В общем, наутро мой план был готов и пущен в действие.
Не могу сказать, что взвалила на себя простую задачу; по сей день иногда удивляюсь собственной дерзости. Я прикинула, что та мошенница наверняка сделает ставку на утопленника, потому как была уверена, что миссис Клингсленд в последний момент отвергнет графа. Что ж, думаю, тогда трюк с утопленником проверну я – вот только как?
Видишь ли, милочка, у богачей в разговорах и на письме принято выражаться изящно, а мы такому не обучены, и я боялась, если начну передавать ей послания, то выйдет фальшиво и она заподозрит подвох. Денек-другой я, может, и протянула бы, но на дольше меня бы не хватило. Только времени на раздумья у меня не было, так что на следующее утро я ей сказала:
– Прошлой ночью со мной случилась престранная штука. То ли рассказ ваш о молодом человеке с «Титаника» впечатлил, то ли вы так живо его описали, что он прям предстал у меня перед глазами…
Миссис Клингсленд мгновенно села на постели – глаза разгорелись, что твои угли.
– Ох, Кора, неужели он вам явился? Умоляю, скажите скорее, что произошло!
– Ну, лежу я, значит, в кровати и тут смотрю – видение. Я сразу поняла, что это он. Просил передать вам…
Мне пришлось обождать, потому как леди разрыдалась и, лишь немного успокоившись, могла снова слушать. А когда я заговорила, она ловила каждое мое слово, как будто перед ней сам Спаситель. Вот бедняжка!
Для первого раза я особо не усердствовала. Он просил передать, говорю, что всегда вас любил. Она заглотнула послание, что твой мед, и потом еще долго его смаковала.
Однако спустя какое-то время вскинула голову и спросила:
– А что же он мне об этом никогда не говорил?
– Ну, – не растерялась я, – спрошу у него, если опять явится.
В тот день она не стала меня задерживать, боясь, что я поздно вернусь домой, а потому слишком устану и не услышу его, если он придет. «А он обязательно придет, Кора, я знаю! Вы должны быть наготове и все записать. Я хочу, чтобы вы записали за ним каждое слово, сразу же, и не дай Бог упустите хоть одно».
Вот так задача. Писать я никогда не умела, не говоря уже о том, чтобы сочинить послание от лица влюбленного молодого джентльмена, утонувшего вместе с «Титаником». С таким же успехом мне можно было поручить составление китайского словаря! Не то чтобы я не представляла себе его чувств, но я, хоть ты меня режь,
