После этого Энджи и вовсе перестала находить удовольствие в чем бы то ни было. Некуда было пойти. Клиффорд находился в постоянной депрессии (еще бы: его талант и дух предпринимательства были подавлены огромным состоянием Энджи). Казалось, у него не осталось никакой инициативы; и он перестал быть той лучезарной целью, за которой охотилась Энджи.
Как-то раз в запале она высказала ему это — и тут же пожалела о сказанном.
В отместку он перестал с ней спать. Даже если бы она поместила в свой пупок величайший бриллиант в мире, его бы это не тронуло. Тогда Энджи уехала на месяц в Калифорнию, на фирму, занимающуюся косметическими операциями, и там ей подтянули кожу и сделали полную чистку лица в попытке исправить ее внешний вид (она полагала, что беда — в этом). Но что-то необратимо нарушилось, и ее кожа пошла буграми и морщинами, которые невозможно было скрыть. Стало хуже, чем было.
— Поделом тебе, — сказал Клиффорд ей по возвращении.
Не помогал ни один чудодейственный крем. Энджи стала носить чудовищных размеров черные очки и воротники под самые уши.
Барбара, увидев ее, вскрикивала от страха.
— Она уже позабыла, кто ты такая, — сказал Энджи Клиффорд, — к счастью для нее.
Ни одному мужчине не понравится, если его жена уезжает на месяц, даже если этот мужчина не любит свою жену.
Бедная Энджи! Да уж, действительно; бедная Энджи. Ей казалось, что теперь она заслуживает жалости и помощи, но Клиффорд смотрел на нее так, будто она была неудачницей и последним отребьем.
Она было даже подумала, не станет ли она счастливее, если избавится от своих денег — но подумала лишь на миг, тут же вспомнив слова своего отца:
— Дело в тебе самой, Энджи. Тебя невозможно любить.
В таком случае, очевидно, чем богаче она была, тем лучше для нее.
И она позвонила Марко, чего она не делала с тех пор, как произошла вся эта глупость с наркотиками.
Именно: не он обычно звонил ей, а она — ему. Она была единственной женщиной среди трех мужчин. Ранее она такого себе не позволяла. Там были барабанщик, бас-гитарист, Марко, вокалист, и она — ангел. Черный Ангел. Они все перемазались черной краской. Черным были испачканы и госпитальные простыни, когда ее увезли. Няньки были так перепуганы, что она рассмеялась, когда пришла в себя. В Калифорнии потом что-то говорили о том, что под кожей остались испортившие ее остатки химического красителя, однако она решила, что это было сказано для того, чтобы избежать обвинений в суде. Их счастье.
— Привет, — сказал Марко.
— Привет. Знаешь ли ты часовню, которую мы сняли для видео?
Марко знал. Они готовили номер, названный «Сосцы Сатаны». Делалось это под наркотическую смесь № 24, на небольшой сцене неосвещенной церкви, в разрушенном деревенском поместье. Владелец, которому позвонили в Монте-Карло и спросили разрешения на использование церкви для постановки, пьяным голосом проговорил: «Делайте что хотите. Там все равно одни призраки».
И некий отец Маккромби, который жил в одном из крыльев помещечьего дома, открыл им двери церкви. Он являлся попечителем поместья. Потом они запечатлели на пленке его жирные ладони на теле девственницы.
— Так что насчет часовни? — спросил Марко.
— Я собираюсь купить ее, — сказала Энджи. — Буду снимать фильмы.
— Ах, да, — ответил Марко. — А что ты сделаешь на бис?
— Заткнись, — сказала Энджи. — И скажи мне имя того монаха, что живет там. Я забыла.
— Ну, ты берешь чересчур много персонала, — сказал Марко. — Не упомнить. А что касается того случая, Энджи, то можно было бы обойтись без всего этого говна с «королевской девочкой». Наша потенциальная творческая сила сошла на нет благодаря тебе. Вот отчего мы добрались лишь до номера 24. А зовут его отец Маккромби, и он бывший священник, а вовсе не монах, и там твое видео не сулит ничего, кроме неприятностей. Так что смотри его сама. И не звони нам: мы позвоним, когда ты понадобишься.
«Да кому вы нужны?» — думала Энджи, кладя трубку на рычаг. Паршивые юнцы! Возьми всех троих — и не слепишь даже одного Клиффорда.
Но где же Клиффорд?
Тем временем отец Маккромби втянул носом воздух и учуял в сыром воздухе что-то возбуждающее. У него было чутье на это. Он потер свои жирные, толстые, трясущиеся руки и стал ждать.
Отец Маккромби был когда-то достойным человеком, а достойный человек, пришедший ко злу, — это хуже, чем просто согрешивший обычный человек.
Позвольте же мне рассказать вам об отце Маккромби. Он начал свой жизненный путь как примерный и талантливый мальчик, с набожным воспитанием, и происходил из хорошей шотландской протестантской семьи. Он поступил на службу в Британские военно-воздушные силы, воевал, спасал отечество, завоевывал награды. Один в молчаливом и враждебном небе, каждую минуту ожидая гибели, он разговаривал с Богом. На земле он часто разговаривал с молодым лордом Себастьяном Лэмптонборо (страна в эти критические для нее времена стала совершенно демократической, и тогда было много интерклассовых дружб и связей). Лорд Себастьян, хотя и был храбрым солдатом, но не был хорошим человеком.
Демобилизовавшись, Михаэл Маккромби выполнил Божьи заветы: он поискал было жену, но вдруг обнаружил в самом себе заядлого холостяка — поэтому был принят в католичество и получил приход в Северной Ирландии. В те дни он не курил и не пил: он свято соблюдал наказы Папы, искренне молился Богу и поощрял на то же свою паству. Прихожане его любили.
Но у отца Маккромби был один порок: говоря откровенно, он был сноб. Он любил титулы, почитал богатство, любил бывать в компании известных людей, искренне полагал, что культурному человеку легче достичь Рая, чем лапотнику. Да, это не было согласно с проповедью Христовой. Вы, может быть, почитаете снобизм простым недостатком. Я считаю его смертным грехом. Это всегда влечет за собой зависть; это разрушает личность извне, отметая все лучшее. И это разрушило и погубило отца Маккромби.
Когда лорд Себастьян, отпрыск богатой католической семьи, веками близкой к кардиналу (члены этой семьи могли запросто получить разрешение на развод в католической стране простым кивком, сделанным Папой), написал отцу Маккромби, в его приход и попросил его приехать служить службы в его поместье, принимать исповеди и слушать откровения — отец Маккромби принял предложение сразу же. Он равнодушно оставил свою паству и поехал к тонкому вину, красивой часовне, очаровательным дамам — и вечно пьяным лордам с их ужасными привычками.
Кристабаль Лэмптонборо, бледная и красивая леди восемнадцати лет, преклоняла перед ним колена и посвящала его в желания своего сердца и своего тела. Отец Маккромби никогда не слышал ее хихиканье за своей спиной, когда она вставала с колен, а если слышал, то закрывал и уши, и глаза. Он зажигал длинные тонкие свечи и молился за ее бессмертную душу: и ему начинало казаться, что он и есть Бог, стоящий в красивых лучах света, спадающих через готические окна, и его тощее тогда тело под рясой начинало уноситься к небесам — или, может быть, что-то было подмешано рукой Кристабаль в святое вино?
