украшенных флагами земель, входящих в состав Земной Федерации. Рядом с тротуаром пролегла длинная линия укреплений, за которыми угадывалось присутствие людей. О человеческом факторе за бруствером также можно было догадаться по одиноким выстрелам, которые посылались вдогонку несущемуся по прямой фургону.
Я убрал ствол из окна и, высунувшись, взглянул на небо. Небо заполнили флаеры, скутеры, мини‑вертолеты. Они кружились над островным городом, будто туристы с обзорной экскурсией, и ничего не предпринимали.
— Ничего не понимаю, — пробормотала Рената. — Почему они не стреляют? Почему не пытаются нас остановить?
— А ты еще не догадалась? — спросил я, опустив «Аргумент» на колени.
— Нет, — честно призналась Рената.
— Груфману и компании самим интересно, чем закончится наш визит к Себастьяну Гоевину. Нам дали зеленый свет. Если бы его не было, пришлось бы пробиваться, по частям завоевывая этот городок.
До резиденции Себастьяна Гоевина, которая была окольцована войсками, словно бы виртуальщика‑заговорщика взяли под домашний арест, мы добрались без затруднений. При появлении нашего фургона кольцо окружения разомкнулось. Солдаты растащили решетки, обвитые колючей проволокой, и отогнали военные грузовики, ощетиненные пулеметами. Образовался проезд через молоденькую пальмовую рощицу, подавленную техникой.
— Чего все так переполошились? — удивленно спросил я.
Вопрос никому не адресовался, но Крысобой ответил:
— На правительственном островке сконцентрирована вся инфраструктура Земли. Здесь сосредоточено все управление. Все службы. Свергнув Президента, разогнав Парламент, заговорщики обязательно постараются взять под контроль весь остров и все его компьютерные сети. Тогда переворот получится.
— Черные полковники, — заметил я.
— Что? — переспросил Марк, направляя фургон в распахнувшиеся ворота.
— Были такие полковники. В середине двадцатого века совершили государственный переворот, свергли монарха и установили военную диктатуру. Продержались семь лет, — не задумываясь, ответил я.
— А потом?
— Потом их свергли. На этот раз народ.
— А откуда тебе все это известно? — поинтересовался Марк.
— Не знаю, — растерянно ответил я.
Мы проехали мимо ракетного комплекса, вокруг которого суетилось человек пятнадцать в камуфляже. По территории особняка разъезжали военные джипы, бегали люди в форме, а возле заградительных сооружений скучали солдаты, не расставаясь с автоматами.
Автофургон прогромыхал по искусственным булыжникам, которыми была вымощена подъездная дорожка, Развернулся и остановился перед мраморной парадной лестницей, застеленной грязным ковром, затертым солдатскими ботинками.
Первым фургон покинул я. Выскользнув за дверь, я присел, укрывшись за дырявым бортом машины, и осмотрелся по сторонам. Вокруг особняка никого не было. Однако недавнее присутствие военщины чувствовалось. Булыжники были усыпаны затоптанными окурками, да к тому же кто-то оставил бравую подпись черной краской из баллончика‑распылителя на гранитном животе атланта: «ЗДЕСЬ МЫ БЫЛИ, ДРУЖНО ТОРМОЗИЛИ». Дисциплина в армии хромала; но автор строк явно был из молодых, только поступивших, необстрелянных юнцов. Наверняка отделался выговором, тремя нарядами вне очереди и денежным штрафом в двести кредиток, если вообще кто-то установил в такой суматохе авторство надписи.
Из фургона выбрался через пассажирскую дверцу Крысобой, за ним показалась Рената.
Перед нами была длинная, взбирающаяся на открытую площадку лестница, простреливаемая с тысячи позиций. Ясно, что эту лестницу контролируют и держат на прицелах незаметные нам снайперы, но стоило ли нас пропускать к резиденции Гоевина, чтобы потом на лестнице отстрелять как куропаток? Вот в чем заключался вопрос.
— Что, напрямик рванем? — поинтересовался Марк.
— Есть другой выход? — ответил я вопросом на вопрос.
— Можно газануть на фургоне, — предложил он.
— Мальчики, может, поднимемся так? — несмело предложила Рената.
— Ага. А нас как цыплят уложат, — возразил я. — В машину.
Я пропустил Крысобоя вперед, затем Ренату. Сам забрался последним и захлопнул дверцу.
— Жми!
Крысобой сдал назад метров на десять.
Я чувствовал, как с недоумением взирали на наши маневры солдаты и офицеры. К такому повороту событий они явно не подготовились и теперь гадали, что последует дальше.
Фургон остановился, ткнувшись задним бампером в пальму. Марк переключил скорость и дал газу. Машина разогналась и легко взобралась по ступенькам на открытую площадку. Я выскочил из фургона, помог выбраться Ренате и Марку. Мы отбежали за колонну, и тут грянул взрыв. Наш фургон взлетел на воздух, расшвыривая во все стороны фонтаны огня и раскаленные осколки металла.
— У кого-то сдали нервы, — заметил я.
— Думаешь, это не санкционировано? — спросила Рената.
Но я не ответил.
Под прикрытием горящего автомобиля я рванулся к дверям, распахнул их и вкатился в вестибюль, сжимая готовый к бою «Аргумент».
Вестибюль особняка был пуст.
На лестнице раздался топот ног, обутых в тяжелые военные ботинки, и показались солдаты; они рассредоточились по верхней площадке, укрылись за балюстрадой балконов, которые нависали над вестибюлем, и за колоннами.
Я очутился на открытом пятачке.
Затарахтели автоматы. Пули понеслись в мою сторону. Я чувствовал их приближение. Я видел, словно в замедленной съемке, как они распарывают горячий воздух, и я побежал, уклоняясь от пуль. Я свалился за статую Фемиды, которой тут же снесли голову, и открыл ответный огонь по верхнему этажу. Двумя короткими очередями я снял трех бойцов с балкона. Выпавшие из рук автоматы рухнули вниз, но до них мне было не дотянуться, а в «Аргументе» запас патронов не бесконечен. Я считал каждое нажатие курка и понимал, что скоро останусь безоружным.
От входной двери глухо застучал автомат, заставив солдат укрыться, и на площадку вестибюля вкатился Крысобой, сжимая в руках луковицы гранат. Три осколочные гранаты, запрещенные международной конвенцией ООН еще в далеком двадцатом веке, одна за другой взлетели на верхний этаж. Марк прыгнул в мою сторону, увертываясь от огня. Я увидел, как поднимаются солдаты, пытаясь убраться подальше от взрыва. Я пресек все попытки к бегству.
И тут лопнуло.
Раз. Два. Три.
Истошные крики боли. Куски тел, летящие с верхнего этажа. Просел, а затем и рухнул балкон. Огонь, охвативший стены и ткань, которой были драпированы двери.
Я дал короткую очередь по солдатам, которые уцелели при взрыве, и обойма кончилась. Запасной у меня не было. Крысобой прикрыл мою вылазку, когда я выскочил на открытый пятачок и подобрал тяжелый спецназовский «Гром». Неудобное, неповоротливое оружие, но выбора не оставалось.
К своему удивлению, я почувствовал, что жалею солдат, которых вынужден убивать. Они ни в чем не были виноваты. Они исполняли приказ, отданный нечистоплотным командованием, погрязшим в заговорах и интригах. Но я не мог поступить иначе. Я должен был, во что бы то ни стало, увидеть Гоевина. Я не мог отказаться от своей цели, поддавшись жалости.
