такого поведения на глазах у короля и иностранных гостей. В форменной одежде наездники чувствовали себя неловко, им не нравилась идея объединять усилия с другими членами команды, с которыми они обычно сражались до победного конца, устраивая кучу-малу – именно так выглядела эта забава в их родной степи.
Игра на поле для гольфа, свод правил, форма, да еще и женщины в числе зрителей – все это говорило о том, что Захер-шах надеялся произвести на свой народ впечатление, будто ему с успехом удается соединять традиции с современностью. До него на троне, впервые занятом Ахмад-шахом Дуррани в XVIII в., побывал 21 правитель, и не многим удавалось задержаться надолго. Политическая культура страны была столь же жестокой и непредсказуемой, как перетягивание козла. Теперь королевский трон колебался между настойчивым желанием сельских племенных вождей и религиозных лидеров ничего в Афганистане не менять и стремлением многих городских кабульцев изменить буквально все. С помощью таких зрелищ, как игра бузкаши, король надеялся привести страну к согласию на основе общего представления об Афганистане и его богатом прошлом, красотой и доблестью которого могли бы восхищаться все.
Афганцы стали называть бузкаши своей национальной игрой, хотя в нее никогда не играл никто, кроме узбеков на севере[886]. Захер-шах выбрал ее потому, что при всех противоречиях, которые раскалывали и продолжают раскалывать эту страну с ее семью основными языками, клановыми вендеттами и все более непримиримыми политическими ориентациями, афганцев всегда объединяла любовь к лошадям. Ведь в конце концов именно афганцы, в самом широком историческом и географическом смысле, были древними ашвака, знатоками лошадей. В ХХ в. одна только игра бузкаши выражала эту 2000-летнюю традицию.
Геополитика ХХ в. привела Афганистан к изоляции и сделала его последним прибежищем степных коневодов. На некогда знаменитые рынки Кабула больше не стекались барышники из Бухары, Турфана и Лахора. В 1919 г. британские бомбы разрушили древние караван-сараи. Исчезли и сами торговые пути. Советский Союз вдоль реки Окс, Китайская Народная Республика по ту сторону Памира и Пакистан на Инде позакрывали свои границы с Афганистаном. Страна, которая веками процветала благодаря тому, что служила перевалочным пунктом для лошадей, пересекавших Гиндукуш вместе с мигрирующими грабителями, правителями и торговцами, превратилась в захолустье.
Закрытию границ сопутствовало подавление скотоводства. Новые советские республики Туркменистан, Казахстан, Кыргызстан и Узбекистан подталкивали коневодов к оседлому образу жизни. Стада животных переходили в собственность государства, и, чтобы присматривать за ними, много людей не требовалось. Советские власти считали, что в отсутствие конфликтов между кланами нет никакой необходимости в большом количестве пастухов. В рамках новых масштабных ирригационных проектов бывших скотоводов отправляли в поля выращивать товарные культуры, в первую очередь хлопок. Нужда в лошадях отпала, и их погнали на убой. Семьям, которые прежде занимались разведением лошадей, пришлось учиться жить без них – и это там, где раньше никто никуда пешком не ходил. Советский эксперимент по коллективизации оказался столь же неудачным для скотоводства, как и для сельского хозяйства в целом. В отсутствие бдительного ока конного пастуха, охраняющего свое семейное стадо, животные начали пропадать. Их съедали волки. Советско-американский антрополог Анатолий Хазанов рассказывает о казахской бригаде, которая получила премию за то, что сумела перегнать большое стадо, используя для этого четыре грузовика. Хазанов напомнил бригадиру, что до коллективизации со стадом такого же размера справлялся один всадник с сыном. Бригадир, не моргнув глазом, ответил: «Но в те времена это было его стадо»[887]. Теперь, когда животные принадлежали всем, а значит, никому, пастухи тоже забивали лошадей на мясо.
Водить животных старыми дорогами без лошадей было трудно, численность стад неумолимо сокращалась, а после очередного «дзуда» не было никакого стимула их восстанавливать. Общая численность поголовья скота в Казахстане упала с 36 млн голов в 1928 г. до 3 млн в 1932 г.[888] По милости советских консультантов Монголия столкнулась с такой же ситуацией. Центральноазиатские породы лошадей – киргизская, туркменская, ахалтекинская и карабаирская – захирели как в количественном, так и в качественном отношении, и никому не было до этого дела. Новый режим в Иране, основанный иранскими националистами, тоже попытался принудить коневодов к оседлости, но не столько для того, чтобы провести коллективизацию, сколько для того, чтобы лишить их политического влияния. Ханов арестовывали, оружие коневодов конфисковывали, а скудные сельскохозяйственные земли второпях передавали семьям скотоводов для распашки. Результаты напоминали советские. Скотоводы обнищали, а Иран лишился промышленного животноводства. Туркмены бежали из Ирана и Советского Союза; узбеки и киргизы – из Советского Союза и Китая[889]. Афганистан предложил им убежище.
Из всех упомянутых здесь стран только Афганистан не ставил социальных экспериментов над скотоводами – по крайней мере, до вдохновленной коммунистами революции 1978 г. На пограничные провинции власть короля почти не распространялась. Беженцы-узбеки отыскали своих собратьев-всадников в степях Северного Афганистана, и те их встретили радушно. Прихватив с собой дорогостоящих лошадей, они стали зарабатывать на жизнь их разведением и тренировкой.
Лошадей у них покупали уже не индийские махараджи, а богатые землевладельцы, ханы и беи, которые извлекали все больше денег из зарождающейся современной экономики Афганистана: прекрасные лошади служили им драгоценным напоминанием о степных традициях. Богатейшие люди на севере соревновались в умении выращивать лучших лошадей[890]. Эти лошади были похожи на прекрасных туркменских, которых нахваливал Вамбери в 1860-х гг. Ростом они доходили до 1,8 и даже 1,9 м – настоящие гиганты. Цены на них достигали таких же заоблачных высот: 100 000 рупий (около 20 000 долларов в 1960-х гг.; в 2018 г. цена взлетела до 100 000 долларов)[891]. Состоятельные заводчики порою держали до сотни таких животных. Как и знаменитых «потеющих кровью» лошадей У-ди, как ахалтекинцев, этих коней холили и лелеяли, словно детей в любящей семье. Преданный сиче, или грум, каждый день выводил их на прогулку, следил за питанием, охлаждал после изнурительных тренировок и успокаивал после боя.
Чапандаз, или игроки в бузкаши, тренировали коней не менее дотошно, чем футбольный тренер команду, и примерно теми же методами. Лошади отрабатывали финты, повороты, защиту и нападение. Иногда чапандаз направляли лошадей в рощу и галопом гнали их прямо на деревья, в самую последнюю секунду сворачивая то вправо, то влево. Подготовка лошади для бузкаши занимала семь лет, после чего она еще лет 20 участвовала в соревнованиях. (Считалось, что чапандаз достигает пика своей спортивной формы только в возрасте 40 лет, что нетипично для спортсмена.) Летом и весной лошади нагуливали жирок, и выезжали их нечасто. Осенью лошадей переводили на жесткую диету и, чтобы нарастить мускулатуру, подвергали ежедневным четырехчасовым изнурительным тренировкам. После тренировки им
