же миг на нее обрушился водопад ядовитых трубок.
Чжу Баошаня за ненадобностью швырнули на землю. В полузабытьи ему вдруг вспомнился случай из детства.
Однажды, когда мальчик играл в саду, одна из наложниц отца забавы ради спустила на него собаку. То был всего лишь маленький пекинес, но ребенку он показался настоящим рычащим чудовищем. Баошань едва не помер от страха: он бежал что есть мочи, крича во весь голос, в полной уверенности, что его вот-вот загрызут, пока вдруг не врезался в чьи-то ноги. Собака тут же с визгом отлетела в сторону, а тонкая, костлявая, но такая теплая рука легла ему на макушку… И он все никак не мог вспомнить, кто же это был.
Сквозь пелену, застилавшую глаза, он увидел, как окруженная врагами Дуань Цзюнян оглянулась на него. Тело Чжу Баошаня задрожало, и он едва слышно прошептал:
– Матушка…
Но в пылу битвы его тихий лепет никто не услышал.
На теле Дуань Цзюнян не осталось живого места, теперь она была словно поверженный дракон, увязший на мелководье – чешуя, некогда блиставшая так ярко, отлетала кусками. Великая воительница едва могла пошевелиться.
Шэнь Тяньшу отошел подальше, тяжело дыша, – казалось, еще немного, и он вовсе задохнется. Цю Тяньцзи, узрев его в таком жалком виде, не смог сдержать смеха:
– Брат Таньлан, ты как? Еще живой?
На висках у него вздулись жилы, и Шэнь Тяньшу не смог вымолвить ни слова. Его напарник самодовольно шагнул вперед со словами:
– Что ж, тогда я отомщу за тебя! Проучу эти Руки Цветения и Увядания!
Теперь, когда от легендарных Рук осталась лишь одна костлявая ладонь, он решил поиграть в героя. От его бессовестных слов Шэнь Тяньшу готов был провалиться сквозь землю.
– Всем разойтись! – во все горло проорал Цю Тяньцзи, расчищая себе путь сквозь отряд собственных бойцов, окруживших Дуань Цзюнян, и ударил ладонью по ее окровавленной спине.
Но пойманный в ловушку «поверженный дракон» молниеносно отпрыгнул в сторону, уклонившись от атаки, а ее рука изогнулась под немыслимым углом и впилась мертвой хваткой Цю Тяньцзи в горло. На лице, перепачканном кровью, промелькнула едва заметная улыбка.
Не ожидая, что у Дуань Цзюнян еще оставались силы, Луцунь перепугался и что есть мочи толкнул ее в грудь, но воительница не стала уворачиваться и даже не дрогнула, а с готовностью приняла этот удар, от которого ребра ее вжались внутрь, образовав пугающую вмятину. Сама же она, словно демон из преисподней, только сильнее сжала пальцы, впиваясь в горло своему врагу.
– Семь псов Северного Ковша… Хотя бы одного с собой в могилу заберу – уже неплохо. Но не переживай, – мрачно прошипела она, – остальных я тоже не оставлю в покое. После смерти обернусь злым духом и загрызу вас всех…
Ее слова оборвались. Не в силах поверить в происходящее, Цю Тяньцзи выпучил глаза – клинок прошел сквозь его тело, пронзив заодно и грудь Дуань Цзюнян.
Всегда чересчур самонадеянный, Луцунь наконец послужил Таньлану превосходной приманкой. Шэнь Тяньшу резко вытащил клинок, и Дуань Цзюнян, чьи силы полностью иссякли, содрогаясь в предсмертных судорогах, рухнула на колени. Ее изуродованная ладонь волочилась, оставляя за собой кровавый след. И все же она продолжала улыбаться Шэнь Тяньшу в лицо, как бы говоря: «Я сдержу свое обещание».
Таньлану вновь стало не по себе. Замахнувшись, он отрубил Дуань Цзюнян голову, и она покатилась по земле, а залитые кровью глаза так и продолжили светиться улыбкой…
Баошаню было уже девятнадцать. Обещание, данное много лет назад, больше не связывало ее.
Судьба развела ее с возлюбленным на долгие-долгие годы. Если Ли Чжэн переродился, к этому времени он уже должен был стать рослым юношей. Но даже если ей и суждено встретить его в своей следующей жизни, наверняка он или снова будет при жене и детях, или опять будет нести какую-нибудь чушь вроде «Я уже слишком стар для тебя…»
Сколько ей придется преследовать его, чтобы в конце концов оказаться в нужное время в нужном месте и наверстать упущенное?
Жаль только, что искусство Рук Цветения и Увядания сгинуло вместе с ней. Впрочем, она и так знала, что однажды заберет это великое знание с собой в могилу.
Продолжение следует…
Эпилог
По следам прошедшей молодости
…даже этот императорский город за сотню долгих лет устарел!
В те времена город Цзинчэн еще не стал бывшей столицей, как его теперь называют. Однако его величественные стены уже покрылись зеленоватым налетом времени.
С окрестных гор доносился звон колокола – удар за ударом, он разбивал густую зимнюю тишину. От этих звуков, казалось, даже яркие синие кирпичи и красная черепица погружались в уныние. Позолоченные крыши храмов покрылись тонким слоем снега, а из чайных домов, что за городом, поднимался пар – белая пелена окутала все вокруг.
В те времена госпожа Ничан[134] была шестнадцатилетней девушкой по имени Ваньэр. Однако тогда она еще не приняла наследие своей наставницы и не расцвела той красотой, что сводила людей с ума.
Ваньэр стояла, облокотившись на перила второго этажа чайного дома, постукивала палочками для еды в такт мелодии, льющейся из цитры, и что-то тихонько напевала. Избалованная всеобщим вниманием, прелестная молодая барышня пела не всерьез, а лишь кокетливо мурлыкала себе под нос, то проглатывая слова, то все же выпуская их на волю. Ее девичий голос звенел, словно омытая дождем песня иволги, а старинная «Песнь о долголетии» так удивительно точно высмеивала современные порядки.
Посетители хлопали в ладоши наперебой, но Ваньэр не было до них никакого дела. Напротив, ее занимали те, кто и взгляда ее не удостоил.
В углу у восточной стены сидел ученый, по лицу сразу видно – нищий, да к тому же, скорее всего, неудачник. Поди провалился на экзамене. Он без остановки прикладывался к чаше с желтым рисовым вином. Рядом, за тем же столом, сидел простолюдин, голодный как демон, – головы не мог оторвать от тарелки, только и делал, что щеки набивал. Обжора.
«Смотреть тошно», – язвительно подумала Ваньэр, скользнув по ним взглядом. Следом ее внимание привлек мужчина лет сорока возле южного окна. Вот за ним наблюдать было куда интереснее.
Он сидел всего в чжанe от нее. Широкоплечий и сильный, словно тигр, с тонкой талией, с глазами, сверкающими, будто острые лезвия. Кругом звучала музыка и песни, но он, казалось, был к ним совершенно равнодушен и пребывал где-то в своих мыслях.
Бедный
