— Да, — прохрипел Эдди. — Я и не собирался выделываться.
— Вот и славненько. — Детта хихикнула. — Пока ты храпел, мне пришлось здорово потрудиться. Но зато все провернула как надо. Сделай, лапочка, для меня одну вещь: протяни свои белые ручки назад и попробуй нащупать еще петлю, точно такую же, как у тебя на шее. Их тут у меня всего три. Пока ты дрых, я подзанялась плетением. Лежебока! — Она снова хихикнула. — Когда нащупаешь эту петлю, сложи свои белые ручки и сунь их туда. Потом ты почувствуешь, как я затягиваю тот узел, и еще можешь подумать: «Самое время сейчас повернуться к этой черномазой суке. Сейчас, когда она занята этой петлей и не смотрит за той». Подумать ты можешь, конечно, но… — тут Детта понизила голос, отчего ее речь, и без того как у чернокожих на карикатурах, стала уже по-настоящему зловещей, — …лучше тебе все-таки оглянуться, прежде чем тебя потянет на резкие движения.
Эдди оглянулся. Теперь Детта еще больше походила на ведьму — грязное, потрепанное существо, один вид которого мог бы испугать и самого отчаянного храбреца. Платье, в котором она была, когда Роланд «выцепил» ее из «Мейси», превратилось в лохмотья. Ножом стрелка, который она взяла из его сумки — тем самым ножом, которым Роланд срезал клейкую ленту — она прорезала две дыры над самыми бедрами, и получились две импровизированные кобуры, откуда торчали рукояти револьверов.
Голос ее звучал невнятно и глухо потому, что в зубах она держала веревку. С одного угла рта, растянутого в ухмылке, свисал короткий конец веревки, с другого — та часть веревки, что вела к петле на шее у Эдди. Во всем этом образе — ухмылка и веревка во рту — было что-то хищное и дикарское. Эдди в ужасе уставился на нее, а ухмылка ее стала лишь шире.
— Не вздумай только мне дергаться, пока я тут разбираюсь с твоими руками, — предупредила она. — У меня, беложопый, зубы что надо, я тебе эту петельку так затяну, что ты уже не отдышишься. Понял?
Он уже не решался заговорить, а только молча кивнул.
— Хорошо. Тогда, может, ты проживешь чуть подольше.
— Если меня не станет, — прохрипел Эдди, — ты, Детта, уже навсегда лишишься этого удовольствия — поворовать в «Мейси». Потому что он все узнает, и ты тоже тогда не жилец.
— Заткнись, — едва ли не промурлыкала Детта. — Просто заткнись и все. Кто умеет, пусть умничает. А ты давай суй свои ручки в петлю.
6
Пока ты дрых, я тут подзанялась плетением, — сказала она, и Эдди теперь убедился с отвращением и нарастающею тревогой, что она именно этим и занималась. Из веревки Детта соорудила цепь из трех скользящих петель. Первую петлю она надела ему на шею, пока он спал. Второю стянула ему руки за спиной. Потом грубо перевернула его на бок и велела ему подтянуть ноги пятками к ягодицам. Эдди понял, к чему идет дело, и заартачился. Она достала револьвер из прорехи в платье и, взведя курок, приставила дуло ему к виску.
— Делай, как сказано, беложопый. Давай, иначе я тоже как дам, — опять едва ли не промурлыкала Детта. — Только если я дам, ты тогда отдашь концы, когда мозги твои вылетят с той стороны. Я их присыплю песочком, а дырку в башке у тебя прикрою волосами. И он подумает, что ты просто спишь! — Она снова расхохоталась.
Эдди подтянул ноги, и она быстро закрепила третью петлю у него на лодыжках.
— Вот так. Как теленочек на родео спутанный.
В самую точку попала, подумал Эдди. Теперь, если он попытается вытянуть ноги, которые уже начали затекать, он еще туже затянет узел на лодыжках, отрезок веревки между этим узлом и узлом на запястьях натянется, и тут же натянется и последний отрезок, петля на горле затянется, и…
Она поволокла его по пляжу. Не понятно, как у нее это получилось, но она его поволокла.
— Эй! Что…
Он хотел было упереться, но тут же почувствовал, как петли сжимаются и становится нечем дышать. Он попытался расслабиться, насколько это вообще было возможно (и держи ноги как можно выше, кретин, не забывай держать ноги, потому что если ты их опустишь, то сам себя и задушишь), и просто позволил ей тащить себя по неровному грунту. Острый камень врезался в щеку, сдирая кожу, и Эдди почувствовал, как по щеке потекла кровь. Детта тяжело дышала, но хриплое ее дыхание тонуло в плеске волн и грохоте прибоя, бьющегося о скалы.
Она что, хочет меня утопить? Господи, она этого хочет?
Нет, разумеется, нет. Он, кажется, понял, что у нее на уме, еще до того, как проехался лицом прямо по спутанным водорослям, обозначавшим верхнюю границу прилива — мертвое месиво, от которого пахло солью, холодное, как пальцы утонувших моряков.
Он вспомнил, как Генри однажды сказал: Бывает, они подстрелят одного из наших. То есть, из американцев — кого-нибудь из новичков, они потому что просекли, что из нас за болваном в кусты никто не полезет. Разве что салага какой-нибудь, только-только из Штатов. Они подстрелят такого, бросят его подыхать, а потом снимут и тех ребят, которые попытаются его спасти. И так до тех пор, пока парень тот не помрет. Знаешь, как они его называли, Эдди? Этого парня?
Эдди буквально весь похолодел, представив себе такую картинку, и лишь мотнул головой.
Горшочек с медом, сказал Генри. Так они называли этих парней. Горшочек с медом. Сладенькая приманка. Мух привлекает. А то и медведя.
То же самое сотворила и Детта: она просто использует его как горшочек с медом.
Она оставила его футах в семи ниже верхней границы приливы. Оставила, не сказав ни слова. Повернула его лицом к морю и ушла. А на той стороне стрелок, глядя в дверь, и не думал увидеть прилив, который грозил бы затопить Эдди. До прилива еще часов шесть. Но до этого…
Эдди закатил глаза и увидел, что по морю уже тянется от солнца длинная золотая дорожка. Сколько сейчас времени? Часа четыре? Где-то так. Солнце садится около семи.
Ему незачем беспокоится о приливе — стемнеет гораздо раньше.
А когда стемнеет, из моря выйдут омарообразные чудища, расползутся по берегу, задавая свои нескончаемые вопросы, а когда набредут на него, связанного и беспомощного, разорвут его на куски.
7
Эти несколько часов растянулись для Эдди Дина до бесконечности. Само понятие времени превратилось в какую-то неудачную шутку. Даже ужас от мысли о том, что с ним будет, когда стемнеет, просто померк перед болью во всем его теле: сначала мышцы его затекли и заныли, потом это покалывающее нытье сменилось болью, а боль — неизбывной агонией. При малейшей попытке расслабиться петли натягивались, и когда казалось уже, что он сейчас задохнется, Эдди все-таки находил силы подтянуть ноги обратно и тем самым ослабить давление, давая доступ воздуху. Он начал уже сомневаться в том, что протянет так до темноты: могло получиться и так, что в какой-то момент он просто не сможет подтянуть ноги.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
