оказалась пустынной.
Если на рынке случайные прохожие просто отводили взгляд, стараясь казаться как можно более незаметными, то обитатели здешних домов, завидев солдат, тут же прятались. Интересно, они знали, кто он такой? Человек, отдающий приказы солдатам принципала – «красномундирникам»? Знали ли они, кто перед ними там, на набережной?
Улочки становились все грязнее, на стенах появились надписи, в подворотнях жались друг к другу безмолвные собаки, а запах был такой, что пришлось прикладывать к носу платок. И все же это не были трущобы в полном смысле этого слова. В глубине улочек изредка попадалось приличное жилище или то, что еще недавно было таковым. Очевидно, что бедные кварталы понемногу наступали на все остальное, поглощая памятники прошлого. В некотором смысле это напоминало процесс поедания и последующего переваривания. Словно одна часть города расправлялась с другой.
Над их головами неожиданно распахнулось одно из окон. Показались круглая физиономия неопределенного пола и возраста и пара рук, в которых была зажата деревянная бадья. Судя по всему, человек хотел выплеснуть помои в переулок, но вовремя увидел солдат. Неизвестно, чем закончилась бы история, не опомнись он вовремя. Физиономия тут же исчезла, а вместе с ней пропала и опасная бадья. Наверху хлопнули ставни.
Этот звук был едва ли не единственным, который они слышали с того момента, когда свернули в узкий проход между зданиями. После шума городского рынка здешняя тишина была оглушающей. Даже сами дома напоминали лишенные всякой индивидуальности надгробия.
Узкие улочки извивались, словно русло давно пересохшей реки. Солнечного света здесь было ровно столько, чтобы видеть, куда ставишь ногу. Почти весь день эти узкие улочки тонули в полумраке, где царила желанная прохлада. Наверняка так и было задумано при проектировании города, хотя последнее имело и свои минусы: например, тут быстро распространялись болезни. И Дагал в очередной раз подумал о белом тлене.
– Это здесь, неподалеку,– сказал тот самый солдат, что возглавлял их импровизированное шествие. Он поднес табличку к глазам, сверяясь с символом на ней.– Номера домов здесь не в ходу, да и с чего бы им взяться? Большинство местных не умеют ни читать, ни писать, некоторые с трудом могут поставить крест в качестве подписи. Поэтому жильцы обозначают свои дома какими-нибудь символами.
Главное, подсказал голос Дагала, чтобы эти знаки были простыми и хорошо запоминались. Так, мастерская кузнеца будет обозначена буквой «Т», которая похожа на молот – основное орудие кузнечной профессии; над лавкой брадобрея можно отыскать литеру «Х», которая напоминает своим начертанием раскрытые ножницы, и так далее.
Однако символ, увиденный на табличке, был незнаком Дагалу. Больше всего он был похож на заглавную букву «Ш».
– Гребенка,– сказал солдат, пожимая плечами.– Лавка галантерейщика. И поблизости как раз есть одна.
Глава 51
Лестница для гномов
Проклятье.
Поначалу Телобан повторял это про себя, но после того как в очередной раз содрал кожу с рук, стал произносить и вслух: проклятье, проклятье, проклятье! Однако слова мало помогают, когда дело касается раствора и камня.
Проход был слишком узким.
Да и не «проход» вовсе, а обычная трещина в стене, куда могла пролезть лишь голова, да и та с трудом.
К старым ранам на коже добавились новые, весьма болезненные. И хотя Телобан привык выносить куда более сильную боль, они доставляли ему массу неудобств, в первую очередь потому, что протиснуться в узкую щель с кровоточащими царапинами на груди, спине, ягодицах и ногах было почти невозможно. Шершавый камень цеплялся за одежду и за порезы на коже, раздирая плоть почти так же легко, как и ткань. Сейчас Телобан напоминал насекомое, стремящееся вырваться из цепких челюстей плотоядного растения.
Еще немного, еще совсем немного.
Раствор был старым, но от этого не стал более податливым.
Наверняка это часть древнего акведука, похороненная под толщей земли, щебня и остатков более новых построек. Интересно, из-за каких катаклизмов образовалась эта щель? Камень не так просто расколоть, а судя по всему, акведук строился из самого настоящего валуна, да еще и немаленьких размеров. Впрочем, причины происхождения лаза мало интересовали Телобана. Гораздо более важным было то, что находилось за стеной.
Выдохнув, Телобан принялся протискиваться сквозь узкую щель. Он почти чувствовал, как под кожей трещат ребра, как смещаются хрящи и кости.
Дети всегда остаются детьми, даже если из них готовят убийц. В Замке они иногда играли в прятки. Однажды один мальчик, чьего имени Телобан уже не помнил, попросту исчез. Его нашли спустя неделю. Тело плавало в резервуаре с водой, куда мальчик залез, пытаясь спрятаться. Телобан помнил, как его вырвало, едва он сообразил, что неделю вместе с прочими пил эту воду. И хотя раздутое тело казалось вдвое большим, Телобан не мог отделаться от мысли, что обитатели Замка буквально поедали умершего, каждым глотком из чашки или ложкой супа поглощая небольшую частичку растворенной плоти…
А что, если и он застрянет тут? Погибнет от голода и жажды, когда закончится растущий на стенах грибок, до которого еще можно дотянуться? Или еще раньше сдавленные грудной клеткой легкие перестанут качать кислород, и он задохнется?
Телобан подумал о питомце, о ячерице-гекконе – единственном живом существе, к которому испытывал нечто вроде привязанности. Если убийца погибнет сейчас, его останки никогда не найдут. Или же найдут тогда, когда плоть и кости окончательно срастутся с камнем. Телобан видел такие тела. Одни превращались в мумии, напоминающие сухие оболочки давно погибших насекомых, другие, наоборот, распухали и сочились маслянистой жижей, словно комки слишком жидкой глины в руках гончара.
Вера во Всевоплощенного учила тому, что все рано или поздно погибает, а погибнув, отправляется к своему создателю. Телобан иногда размышлял об этом. Если учесть, что все вокруг создано природой, то в нее же и возвращается. Дерево гниет, металл ржавеет, плоть разрушается…
Ему удалось просунуть в щель руку, ногу и часть корпуса. Кровь из ран, оставленных острыми краями камня, стекала по коже, пропитывая и без того мокрую одежду. Однако ни одна рана не выглядела серьезной. Еще немного…
Проклятье, проклятье, проклятье.
В Замке их учили и не такому. Физические качества ценились прежде всего, ведь в будущем детям предстояло воровать, шпионить, пытать, похищать и убивать людей. И конечно, все они слышали истории, в которых их легендарные предшественники выслеживали жертвы месяцами или неделями таились в засаде. Например, один из убийц провел в яме с нечистотами несколько дней без воды и пищи, дыша лишь через длинную трубку.
Внутренние органы Телобана были уже почти раздавлены стенами. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.
