— укоряю, но не могу сдержать улыбку.
— Снова увидеть, как ты кормишь грудью, — говорит он вдруг, и его взгляд темнеет. — Меня пиздец это заводило.
Я сглатываю, чувствуя, как его слова бьют по нервам, как ток. Его губы приближаются, и я ощущаю жар его дыхания на своей коже.
— Столько лет прошло, а ты помнишь, — шепчу, замирая, когда его рука сминает мою грудь, вызывая болезненную, но такую сладкую дрожь.
— Помню, — шепчет он, оставляя миллиметр между нашими губами. — Я помню всё.
Мы целуемся, как сумасшедшие, как будто этот тесный туалет — наша спальня, как будто нет развода, нет проблем, нет мира за дверью.
Его губы жадные, требовательные, и я тону в них, цепляясь за его плечи. В дверь стучат, но звук доносится, как из другого мира.
Кровь пульсирует в ушах, адреналин хлещет по венам, а между ног всё сжимается от желания, которое сносит, как ураган.
Марк бесцеремонно тянет вниз декольте, обнажая мою грудь, и его губы находят сосок, втягивают, обводят языком.
Я стону, вцепляясь в его волосы, и тут же зажимаю рот рукой, чтобы не кричать.
— Марк… Марк… — шепчу, открывая глаза. Мы в туалетной кабинке самолёта, и эта мысль бьёт, как холодный душ. — Остановись, мы в туалете!
Он замирает, смотрит на меня ошалевшим взглядом, потом на мою грудь, где остались влажные следы его губ.
Его глаза скользят к зеркалу, где он видит себя — растрёпанного, с горящими зрачками.
— Там очередь, наверное, собралась, — бормочу, чувствуя, как щёки горят.
— Так, ладно, — выдыхает он, трёт лицо, поправляет ширинку. — Выходи первой, а весь стыдливый удар возьму на себя.
Я возвращаюсь на своё место, чувствуя, как ноги дрожат. Закрываю глаза повязкой, затыкаю уши берушами, чтобы отгородиться от мира. Без подушки неудобно, шея ноет, но я прижимаюсь к стенке, пытаясь унять сердцебиение.
— Девушка, — шепчет кто-то, и я приподнимаю повязку. Стюардесса вручает мне дорожную подушку. Я встречаюсь глазами с Марком, который смотрит на меня через ряды. Я шепчу одними губами: «Спасибо».
Он отвечает, тоже без звука: «Должна будешь».
Я фыркаю, обнимаю подушку, чувствуя её мягкость, и закрываю глаза. Похоть отступает, но волнение за Тасю остаётся.
Что с ней творится?
Один парень изменил, другой собирается уехать в Штаты.
Я даже не буду возражать, если Марк сломает Тагиру пару рёбер.
За дочку можно.
Но в глубине души я знаю: она справится.
Она выросла.
А я… я сижу тут, с подушкой от Марка, и не могу перестать думать о том, как его губы касались моей кожи. И о том, что, может, развод — это не конец, а просто новая глава.
Глава 73.
Самолёт мягко касается взлётно-посадочной полосы аэропорта Ларнаки, и я чувствую, как внутри всё сжимается от смеси возбуждения и тревоги. Жара Кипра врывается в кабину ещё до того, как открываются двери: густой, солёный воздух, пропитанный запахом Средиземного моря, пальм и раскалённого асфальта. За иллюминатором — ярко-голубое небо, без единого облачка, и вдали мелькают силуэты самолётов, парящих над пляжем Маккензи, где, говорят, можно лежать на песке и смотреть, как гигантские птицы садятся прямо над головой.
Я всегда мечтала сюда, но сейчас мысли только о Тасе. Руки дрожат, пока я достаю телефон — сеть ловит мгновенно, и я набираю дочь. Гудок... гудок... выключен. Последняя геолокация — наша квартира в Москве. Сердце ухает в пятки. Что-то не так. Она никогда не выключает телефон надолго, особенно после той ссоры с Костей.
Я поднимаю глаза и ловлю взгляд Марка. Он стоит у ленты выдачи багажа, его широкие плечи возвышаются над толпой, тёмные волосы чуть взъерошены от полёта, а на лице — та самая сосредоточенная маска, которую я обожаю и ненавижу одновременно. Он забирает наши чемоданы — мой потрёпанный чёрный Samsonite и свою лёгкую сумку — и идёт ко мне, не отрывая глаз. В них — вопрос, забота, и что-то ещё, что заставляет мои щёки гореть.
— Набери Тагира, — предлагаю я, голос срывается от волнения.
Он кивает, достаёт свой телефон — большой, с потрёпанным чехлом в форме перчатки бойца — и набирает. Я тем временем смотрю вслед Косте и Инге: они уходят, обнявшись, их кольца сверкают в лучах солнца, пробивающихся через стеклянные стены терминала. Их новая жизнь — без нас, без драм Таси. Зависть? Нет, облегчение. Пусть катятся.
— Выключен, — роняет Марк, и его челюсть сжимается.
— Может, они вместе, — шепчу я, и мы смотрим друг на друга. В его глазах — моя тревога, отражённая вдвое. Потом — на выход, где толпа туристов снуёт с чемоданами, греки в белых рубашках с табличками, запах кофе из кафешек.
— Марк, я не смогу нормально отдыхать, если... — голос дрожит, слёзы подступают.
— Согласен, — отрезает он твёрдо. — Пойдём глянем, когда рейс на Москву.
Мы подходим к стойке, где милая девушка с акцентом стучит по клавиатуре. Рейс только с утра — в 7:45. Марк тут же берёт билеты, убирает в свою сумку, не спрашивая. Он всегда так: берёт контроль, когда я на грани.
— Искупаться-то успеем? — спрашивает, пытаясь улыбнуться сквозь тревогу.
— А как же твоя толпа жаждущих тебя девушек? — поднимаю брови
— Подождут, — фыркает он подставляет локоть. Я вздыхаю — глубоко, с облегчением — и вставляю в него свою руку. Его бицепс твёрдый, горячий под рубашкой, и от этого касания по коже бегут мурашки. — В отель или на виллу к Сашке?
— Давай к Сашке. Вон, кстати, меня уже встречают.
Я оборачиваюсь: высокий грек с бронзовой кожей, тёмными кудрями и ослепительной улыбкой держит табличку «Dasha». Его глаза — как у героя из рекламы оливкового масла, и он машет нам рукой.
— Очередной кавалер? — усмехается Марк, но в его тоне — лёгкая ревность, которая греет душу.
Мы садимся в белый минивэн с кондиционером, который обдаёт прохладой, и машина мчит по трассе из Ларнаки. За окном — Кипр во всей красе. Солнце слепит, жжёт кожу через стекло, и я подставляю лицо лучам, чувствуя, как они целуют щёки, прогревают до костей. Дорога петляет мимо солёных озёр с фламинго — розовые точки на белом фоне, — пальмовых аллей и белоснежных домов с красными черепичными крышами. Ларнака раскрывается: променад Финікудес с золотистым
