самоуверенная пожилая дама, писавшая авторскую колонку и считавшаяся, как сказала Агнес, одной из самых преданных сторонниц Элеоноры Рузвельт. Вскоре к ним присоединился робкий поэт, переводивший Брехта для малотиражных изданий. Жена поэта была высокой, грозного вида дамой, предки которой явно были из скандинавов. Она сказала Томасу, что прочла все его книги и следит за его выступлениями.
– Вы спасете Европу, – заявила она. – Да-да, именно вы.
На одном конце стола угрюмо восседал Юджин Мейер, на другом царила его жена. Ссора с супругом, казалось, только воодушевила Агнес, и не успели подать первое блюдо, как она принялась нападать на гостей с провокационными вопросами.
– Вам не кажется, – спросила Агнес, – что те, кто слишком рано выступил против Гитлера, потеряли возможность влиять на события в Германии?
Томас взглянул на Катю, которая сидела опустив голову, и решил притвориться, что не расслышал вопроса, а после вздохнул с облегчением, когда никто из гостей не ответил.
Томас пожалел, что Агнес не потрудилась подробнее описать ему Алана Бёрда. Если этот человек и не был решительно настроен против него, то производил именно такое впечатление. Чиновник сверлил Томаса подозрительным взглядом. Томас решил, что не поведется на провокации Агнес и не станет высказываться за столом. Что бы ни сказала хозяйка, он будет скромно и доброжелательно молчать.
– Я часто спрашиваю себя, – продолжала Агнес, – можно ли было предотвратить войну? И в своих размышлениях я не одинока. Я говорю о подлинном понимании того момента, когда тучи сгустились.
Сенатор подал знак официанту, что хочет добавки, заткнул салфетку за ворот и издал громкий звук, как бы предупреждая, что хочет сказать нечто важное. После этого он сунул в рот ложку с супом. Проглотив суп, сенатор поднял глаза – все гости ждали, что он скажет.
– Мы не выиграли ничего от прошлой войны, – заявил он. – Так же будет и с этой. Это не наша свара. У нас своя война, особенно против этой ужасной женщины. Она разрушит страну.
Чиновник из Госдепартамента взглянул на Томаса, который сделал вид, что не понял намека на Элеонору Рузвельт.
– Она не делает ничего, кроме добра, – сказала колумнистка.
Когда подали второе блюдо, Агнес попыталась поднять новую тему, которая могла бы создать напряжение за столом, но даже сенатор и колумнистка, которые, казалось, хорошо знали друг друга, видимо, устали спорить. Юджин и вовсе не раскрывал рта. Поэт тоже молчал. Его жена, пользуясь паузами в разговоре, несколько раз упоминала названия Томасовых книг, периодически впадая в экстаз.
– Они не просто изменили мою жизнь! – восклицала она. – Они научили меня жить!
– Разумеется, после войны, – сказала Агнес, – нам предстоит инвестировать в Германию. Америке придется вложить немалые деньги.
– Не думаю, что это желательно или возможно, – вмешалась Катя.
– Это определенно возможно и, разумеется, желательно, – ответила Агнес.
– Я согласна, – сказала колумнистка. – Из обломков должно что-то возродиться, и я надеюсь, не без помощи Америки.
– Я услышал достаточно, – заявил сенатор. – Там, откуда я родом, никто не захочет дать немцам ни цента ни на войну, ни на мир. Это не наша война. И нет никаких гарантий, что мы победим.
– Разумеется, новая Германия должна быть восстановлена, – продолжала Агнес, игнорируя сенатора. – И среди нас есть человек, который может стать ее первым президентом.
– Мы не хотим, чтобы Германия возродилась, – сказала Катя.
– Почему, моя дорогая? – спросила Агнес.
– Немцы голосовали за Гитлера и его подручных, – ответила Катя. – Они поддерживают нацистов. Они спокойно смотрят на те жестокости, которые творятся вокруг. Это не просто горстка варваров на самом верху. Это варварская страна, и Австрия тоже. И это не новое варварство. И антисемитизм тоже не нов. Это тоже Германия.
– А как же Гёте, Шиллер, Бах, Бетховен? – спросила Агнес.
– Это отвратительно, – ответила Катя. – Нацистские лидеры слушают ту же музыку, что и мы, смотрят на те же картины, читают те же стихи. И на этом основании считают себя представителями высшей цивилизации. А значит, никто на свете не может спать спокойно, в особенности евреи.
– Но ведь евреи… – начал поэт.
– Не говорите мне о евреях, прошу вас, – перебила Катя.
– Я не знала, что вы… – начала Агнес.
– Неужели, миссис Мейер? – перебила ее Катя.
Томас никогда не видел, чтобы Катя говорила в чужой компании с таким пылом. И никогда не слышал, чтобы она так открыто и с таким вызовом заявляла на публике о том, что она еврейка. Ее английский был свободнее, чем обычно, и это свидетельствовало о том, что Катя заранее подготовилась.
Томас заметил, что Алан Бёрд пристально смотрит на Катю. Агнес спросила: если союзники победят, что будет с побежденной Германией?
– Раздавите ее, – ответила Катя. – Одна мысль о Германии заставляет меня вздрагивать.
– Но разве вы с мужем не вернетесь в Германию, когда мы одержим победу? – спросил Алан Бёрд.
– Для нас война никогда не закончится. Мы не вернемся в Германию. Сама идея о том, чтобы жить бок о бок с немцами, которые подчинялись, спокойно смотрели или сотрудничали с нацистами, вызывает у меня омерзение.
– Но разве вы не такие же немцы, как они?
– Мысль о том, что когда-то я была немкой, наполняет меня стыдом.
– Но разве вы не чувствуете… – начала Агнес.
– Я чувствую жалость к родителям. Вот что я чувствую. У них все отняли. Обобрали до нитки. Их дети разлетелись по миру. На швейцарской границе моего отца раздели догола. Но им еще повезло. У них были старые друзья, швейцарская семья, которая их вывезла, но среди их друзей были и те, чьи имена обесчещены.
– Кто помог им спастись? – спросила Агнес.
– Винифред Вагнер, – ответила Катя. – Мой отец любил музыку Вагнера. Он и его родители были первыми покровителями Байрёйта. Теперь это кажется фантазией – евреи платили Вагнеру, – но такой была прежняя жизнь. И невестка Вагнера об этом не забыла. Мой отец принял от нее помощь. У него просто не было выбора. Надеюсь, если нам суждено встретиться, я не стану ее благодарить. Слишком многое случилось с тех пор. Я ее презираю.
Катя говорила с таким достоинством, что гости, сидевшие за столом, были потрясены. Они с женой, думал Томас, привыкли ощущать себя немцами, привыкли к подозрительности американцев. А теперь Катя отбросила смирение и осторожность, заставив гостей онеметь. Даже сенатор взирал на нее с мягким восхищением жителя Среднего Запада.
Вернувшись в Калифорнию, они обнаружили Клауса, который ждал армейских бумаг. К их удивлению, его все-таки приняли. Зима выдалась теплая, и вид Клауса, вставшего поутру и читавшего газеты в саду, радовал родителей. По вечерам он выглядел умиротворенным
