ему оплатить поездку в СССР, привлечь его как консультанта»[328].
И всё же затем, через полторы недели, последовало существенное дополнение к уже принятому решению: «Считать целесообразным заключение договора о частичной консультации по Днепрострою с фирмой «Симменс баунит» при условии, чтобы стоимость консультаций не превышала одного миллиона рублей»[329]. А ещё перед тем, 3 февраля, ПБ утвердило руководство важной стройки: «Управление по сооружению Днепростроя поручить тройке в составе А.В.Винтера, Б.Е.Веденеева и Н.Н.Роттера»[330] — ведущим в стране инженерам-специалистам в области гидроэнергетики, только что блестяще проявившим себя при создании Волховской ГЭС.
Так в конце концов был разрешён оказавшийся достаточно сложным вопрос о Днепрострое. Непрояснённым осталось лишь отношение к нему Сталина.
Всякий раз, когда решалась судьба ГЭС на Днепре, — на 15-й партконференции, на заседаниях ПБ 30 декабря 1926 года, 13, 24, 31 января, 3 и 23 февраля 1917 года, на которых генсек присутствовал, — Сталин ни разу не выразил своего отношения к данной проблеме. А ведь девять месяцев назад, на апрельском пленуме, он использовал именно её для едкой филиппики, обращённой против Троцкого.
«Сталин: Чем объяснить, например, что товарищ Троцкий, форсируя вопрос о Днепрострое, забывает о ресурсах, необходимых для этого огромного предприятия?
Троцкий: Америку пустим.
Сталин: А если Америка захочет стопроцентной концессии, мы дать её не сможем.
Троцкий: Я от вас не требую денег. Из кассы Секретариата ЦК не требую денег на это.
Сталин: Речь тут не об Америке. Если Америка возьмётся за Дне-прострой и поставит его за свои капиталы, это будет, конечно, неплохо. Но у нас нет в этом уверенности, и товарищ Троцкий не доказал, что Америка согласится взяться за это дело. Речь идёт, стало быть, не об Америке, а о том, чтобы поставить Днепрогэс на свои собственные средства. А средства тут требуются большие — несколько сот миллионов. Как бы нам не попасть в положение того мужика, который, накопив лишнюю копейку, вместо того, чтобы починить плуг и обновить хозяйство, купил граммофон и прогорел. Можем ли мы не считаться с этой опасностью? Можем ли мы не считаться с решением съезда о том, что наш промышленный план должен сообразовываться с нашими ресурсами? А между тем Троцкий явно не считается с этим решением съезда»[331].
То же самое мог бы сказать Сталин и теперь. В адрес Рыкова. Но почему-то не поступил так.
2
Пока решались вопросы, связанные с двумя стройками, гигантскими по масштабам тех лет, дорогостоящими, призванными наглядно и убедительно подтвердить взятый партией курс на индустриализацию, столкновение лидеров оппозиции с ЦК, в известной мере спровоцированное ПБ, разгорелось с новой силой. На этот раз его ареной стал проходивший в Москве с 22 ноября по 16 декабря 7-й расширенный пленум ИККИ.
За четыре дня до его открытия, 18 ноября, ПБ приняло весьма двусмысленное решение, с одной стороны, исключавшее Зиновьева из состава делегации РКП (б) в ИККИ, но с другой — разрешавшее ему обратиться к участникам пленума с речью: «Бюро делегации ВКП(б) (Бухарин, Рыков, Сталин, Молотов, Лозовский, Мануильский, Пятницкий, из которых трое последних не играли серьёзной роли. — Ю.Ж.) считает, что выступление т. Зиновьева на расширенном пленуме ИККИ не может не являться по существу апелляцией к ИККИ на решение ВКП (б) и не может не дать толчка дальнейшей фракционной борьбы. Ввиду этого бюро делегации считает такое выступление нецелесообразным. Тем не менее оно не считает возможным запретить т. Зиновьеву такое выступление, так как каждый член партии имеет право апеллировать к ИККИ на решения своей партии»[332].
Теперь оставалось только выбрать время для появления Зиновьева на трибуне. Повестка дня предусматривала такую очерёдность докладов: первый — Бухарина и Куусинена «Международное положение и задачи Коминтерна», второй — Сталина «Вопросы ВКП (б)», третий — Джона Мэрфи, члена ЦК компартии Великобритании и члена ИККИ, «Уроки английской забастовки», четвёртый — Тан Пиньшаня «Китайский вопрос», пятый и шестой — о работе коммунистов в проф- и крестьянском движении, а в заключение вопросы отдельных компартий.
Наиболее логичным и обоснованным представлялось выступление Зиновьева в прениях по докладу Сталина. Но его в самый последний момент передвинули со второго на седьмое место после того, как предполагавшийся один доклад по китайскому вопросу разделили на три: того же Тана устный, по объявленной теме его же письменный «Пути развития китайской революции» и ещё доклад Мануильского «Тихоокеанские противоречия и Китай». За ними же поставили доклад Лозовского «Трестирование, рационализация и наши задачи в профессиональных союзах».
Скорее всего, появившиеся у генсека лишние девять дней потребовались ему для серьёзной корректировки готового текста, предварительного учёта того, что может сказать Зиновьев, а кроме него ещё Троцкий и Каменев, которым не требовались для выступления согласования с ПБ. Вместе с тем создавался весьма удобный временной разрыв с публикацией письма Зиновьева с просьбой о отставке, гласившее: «Вследствие решений, принятых руководящими органами наиболее крупных секций Коминтерна, прошу освободить меня от обязанностей председателя ИККИ и вообще от работы в Коминтерне в настоящее время»[333].
Даже получив дополнительное время, Сталин использовал его для весьма поверхностной переделки доклада, прочитанного им на 15-й партконференции. Почему-то ограничился своеобразной перелицовкой его, всего лишь сокращая одни разделы и расширяя другие, подлаживаясь под насущные нужды Коминтерна, в котором, как и в ВКП (б), начались разброд и шатания, приспосабливая его к интересам 191 делегата расширенного пленума, приехавших из полусотни стран.
Генсек не стал скрывать вторичности доклада. Не стесняясь, подчеркнул её названием — «Ещё раз о социал-демократическом уклоне в нашей партии». Но начал не с обстоятельного, как месяц назад, экскурса в историю возникновения оппозиционного блока, а с иного. Постарался избавиться от основательно прилипшего к его группе в ПБ названия «центристская», переделанного им в синоним «средняя». «Либо один, либо другие принципы, — пояснил он, — должны быть положены в основу работы партии». И тем дал понять всем, что после возникновения оппозиционного блока партийное руководство консолидировалось, стало единым.
Зачем-то кратко рассказав о существовании в ВКП (б) и прежде различных фракционных групп — левых коммунистов, демократических централистов, рабочей оппозиции (от ухода в прошлое Сталин так и не смог удержаться), генсек перешёл к наиважнейшему, что по его твёрдому убеждению, разделило ЦК и оппозицию. К вопросу о возможности победы социализма в одной стране.
Для начала дал определение этой теории: «Построить социализм в СССР — это значит преодолеть в ходе борьбы своими собственными силами нашу, советскую буржуазию». И подчеркнул невероятную жёсткость альтернативности такой борьбы. «Либо мы сможем строить социализм
