программу Энгельса. НЭП не есть социализм».
Отверг Зиновьев и иное, что не раз утверждали Бухарин и Сталин. «Глубоко неправильно утверждать, — выступавший имел в виду именно этих своих противников, — будто приведённые выше взгляды Маркса и Энгельса на международный характер социалистической революции устарели потому, что Маркс и Энгельс не дожили до периода империализма… В эпоху империализма созданы все объективные предпосылки для обобществления производства в нескольких (выделено Зиновьевым. — Ю.Ж.) передовых странах».
На том Зиновьев опровержение теории Сталина не завершил. Заявил: «Социалистическая революция в такой стране (как СССР) может иметь окончательный успех лишь при двух условиях. Во-первых, при условии поддержки её своевременно социальной революцией в одной или нескольких передовых странах… Другое условие — это соглашение между осуществляющим свою диктатуру или держащим в своих руках государственную власть пролетариатом и большинством крестьянского населения».
Для подтверждения своей принципиальной точки зрения на этот раз Зиновьев использовал Ленина, ссылками на работы которого чаще всего пользовались Сталин и Бухарин. «В октябре 1915 года, — напомнил Зиновьев, — писал: «Задача пролетариата России — довести до конца буржуазно-демократическую революцию в России, дабы разжечь социалистическую революцию в Европе». В конце марта 1917 года: «Русский пролетариат не может одним своими силами победоносно завершить социалистическую революцию. Но он может придать русской революции такой замах, который создаст наилучшие условия для неё, который в известном смысле начнёт её».
«Спрашивается, — вопросил Зиновьев, — почему сам товарищ Сталин до 1924 года — смотри его „Ленин и ленинизм" — не замечал в этой статье того, что в неё вкладывают теперь, и излагал взгляды Ленина на международный характер революции так же, как все мы?
Спрашивается, почему в проекте программы Коминтерна, написанной товарищем Бухариным в 1922 году, нет ни слова о теории «социализма в одной стране», а также и о том, что закон неравномерности (развития капитализма) был будто бы неизвестен Марксу и Энгельсу?
Не подлежит сомнению, что теперь программа Коминтерна не могла бы быть написана сторонниками взглядов товарища Сталина иначе, как под углом зрения теории социализма в одной стране. Именно эта теория явилась бы краеугольным камнем всей программы. А в 1923 году, при жизни Ленина, об этом в проекте программы — ни слова, ни звука, ни намёка.
Спрашивается, случайно ли это?»
Отлично понимая, что своими словами даёт великолепную возможность обвинить его в «капитулянтстве», как это уже бывало, Зиновьев поспешил уточнить свою позицию. «Разумеется, — разъяснил он, — мы можем и должны строить социализм в СССР, мы строим его». «И мы его построим, — твёрдо добавил он, — с помощью пролетарских революций в других странах… Вот почему наша позиция такова. Мы предлагаем не объявлять взгляды Маркса и Энгельса на этот вопрос устаревшими, остаться на том понимании взглядов Ленина в этом вопросе, которое было обще всем нам, в том числе и товарищу Сталину до 1924 года. Ничего другого мы не предлагаем».
И как завершение своего выступления привёл слова Сталина из его работы «Ленин и ленинизм»: «Главная задача социализма — организация социалистического производства — остаётся ещё впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно». И заключил: «Итак, наша перспектива — перспектива мировой революции»[335].
В отличие от сподвижника по оппозиционному блоку, Троцкий, поднявшийся на трибуну вслед за покинувшим её Зиновьевым, не только привычно обличал Сталина. Уделил внимание и вопросам экономики, связав их с временной, как он сам полагал, отсрочкой мировой революции. Повторил азбучную для марксистов истину, не раз за последнее время высказывавшуюся Сталиным: «Предпосылкой социализма являются тяжёлая промышленность и машиностроение, эти важнейшие рычаги социализма». Затем перешёл к оценке состояния этой отрасли народного хозяйства.
«Оборудование нашей промышленности, — с грустью констатировал Троцкий, — до войны состояло на 63 % из привозных машин. Только треть оборудования была домашнего производства, но и эта треть состояла из простейших машин… Когда вы, следовательно, обозреваете техническое оборудование наших заводов, вы видите собственными глазами материализованную зависимость России, а также и Советского Союза, от мирового хозяйства. Кто оставляет эту сторону дела без внимания, кто рассуждает об этом вопросе, оставляя в стороне его хозяйственно-политическое отношение, тот неизбежно оказывается в плену у голой абстракции и случайно вырезанных цитат».
Тем сокрушив, как ему казалось, смысл доклада Рыкова на 15-й партконференции, Троцкий всё же добавил: «Мы должны обновить наш основной капитал, который сейчас проходит через кризис». Продолжил же эту мысль, существенно дополнив прежние настоятельные предложения Сталина.
«Индустриализация нашей страны, — прозорливо пояснял Троцкий, — поставленная XIV партийным съездом как важнейшая задача партии, означает для ближайшего и достаточно долгого периода не уменьшение, а, наоборот, возрастание связей с внешним миром, что означает, следовательно, и нашу возрастающую зависимость от мирового рынка, от капитализма». Правда, тут же привычно добавил: «…и возрастающую борьбу с мировой буржуазией». И поспешил пояснить высказанную мысль: «Это значит, что нельзя отделить вопрос о построении социализма у нас от вопроса о том, что произойдёт за это время с капиталистическим хозяйством».
Троцкий настойчиво растолковывал отнюдь не делегатам, собравшимся на расширенный пленум, а коммунистам своей страны: «Если бы мы… стали создавать всё собственными руками, это означало бы неизбежно чрезвычайное снижение темпа нашего экономического развития… Между тем темп развития является решающим фактором (позднее Сталин повторит эту мысль Троцкого своим лозунгом «Темпы решают всё». — Ю.Ж.), ибо мы всё же не одни на земле… Наше социалистическое государство стоит всегда, прямо или косвенно, под сравнительным контролем мирового рынка. В этом корень зла. Темп развития не произволен, он задаётся нам всем мировым развитием»[336].
Каменев, выступивший на расширенном пленуме 11 декабря продолжил политико-экономический анализ, начатый Троцким. Негативные стороны сложившегося в СССР положения увидел, прежде всего, в «приукрашивании НЭПа, замазывании тех внутренних противоречий и той классовой борьбы, которая идёт под оболочкой НЭПа». Отметил Каменев и рост новой буржуазии в городе, кулачества в деревне. «Вредным, — отметил он, — является недостаточное внимание к фактору технической, хозяйственной отсталости страны сравнительно с капиталистическими странами… Только концентрируя внимание партии на этих явлениях, можно преодолеть их с успехом».
Решительно отклонил обвинение Сталина оппозиционеров в «правом уклоне». Не стал отрицать его наличие в ВКП(б), но весьма умело сделал выразителями его своих идейных противников. «Характерной чертой правого уклона, — разъяснил Каменев, — является попытка затушевать острую борьбу в нашей стране. Классовая борьба при диктатуре пролетариата принимает, конечно, своеобразные новые формы, но она существует».
Указал Каменев и на проистекающую отсюда иную угрозу — влияние оппортунистических тенденций. «Наличие этих влияний, — предусмотрительно оговорился он, —
