на отдельные звенья нашей партии и несомненно наблюдающиеся в партии время от времени правые уклоны отнюдь не обозначают, конечно, что в нашей стране совершился термидор, то есть передвижка власти от пролетариата к какому-нибудь другому классу. Не обозначают, что партия сошла с рельсов классовой политики. Не обозначают, что осуществились надежды идеологов новой буржуазии вроде Устрялова на эволюцию большевиков в направлении буржуазной демократии».
Перешёл к главному. «Мы утверждаем, — заявил Каменев, — что условием строительства социализма заключается в союзе рабочего класса с крестьянством на основе указаний Ленина, то есть при сохранении руководящей роли пролетариата и индустриализации страны. Без определённого темпа индустриализации дальнейшее укрепление союза с крестьянством невозможно. Индустриализация есть теперь предпосылка дальнейшего союза с крестьянством, и в особенности, и в частности — обеспечение за рабочим классом руководящей роли в этом союзе. Вот чем объясняется наша постановка вопроса о темпе индустриализации».
На том не остановился, продолжил объяснения. «Наши противники, — говорил Каменев, — утверждают, что в нашей стране, в которой несколько миллионов пролетариата должны руководить 100-миллионным крестьянством, должны руководить им на основах НЭПа, а в капиталистическом окружении может быть окончательно построено социалистическое общество, независимо от революции пролетариата хотя бы в нескольких передовых странах…
Мы утверждаем, что завершение построения социалистического хозяйства в СССР будет закончено при содействии пролетарских революций в других странах…
Мы утверждаем, что оптимизм насчёт социалистических способностей крестьянства есть лишь оборотная сторона их пессимизма по отношению к международной пролетарской революции».
Тем Каменев недвусмысленно обозначил идейных противников оппозиции — Сталина и Бухарина, выразителей и защитников именно таких утверждений. И только затем напрямую обратился к участникам расширенного пленума ИККИ: «Это — не социал-демократизм, не „троцкизм”. Это — ленинизм»[337].
…В ходе дискуссии по докладу Сталина, продолжавшейся необычно долго — неделю, в поддержку Сталина выступили О. Куусинен — секретарь ИККИ, С.А.Лозовский — генеральный секретарь Профинтерна, представители европейских компартий. Но основную роль в защите ЦК ВКП (б) от оппозиции должны были сыграть речи Бухарина и Рыкова. Однако они, обрушившись на участников блока, опровергали их взгляды лишь повторением своих прежних, чисто декларативных утверждений. Использовали как самые веские доводы цитаты из работ Маркса и Ленина, прямо противоположные по смыслу тем, которыми оперировали Зиновьев, Троцкий, Каменев. Скорее всего, возможность нанести решительный, сокрушающий удар они решили предоставить Сталину в предстоящем ему заключительном слове.
Однако Сталин почему-то не воспользовался преимуществом последнего в споре слова. Он всего лишь повторил изложенное и в докладе, и перед тем, на 15-й партконференции. Привёл те же доказательства правильности своей теории о построении социализма в одной стране без поддержки мировой революции, так же защищал роль крестьянства, так же обличал лидеров оппозиции. Новым стало только усиление критики Каменева, уже сброшенного с Олимпа власти. Чем же так прогневил Сталина новый полпред СССР в Италии?
Конечно же, что бросалось в глаза, напоминанием о Н.В.Устрялове, одном из основных идеологов сменовеховства, возлагавших надежды на неизбежное перерождение советской власти. Сталин отлично понял намёк Каменева на последнюю статью Устрялова «Кризис в ВКП», опубликованную в харбинской газете «Новости жизни» 19 октября, совсем недавно, имевшейся не только у Зиновьева, но и Зиновьева, Троцкого и у всех членов ПБ, в том числе и у Сталина.
«Мы, — писал Устрялов, — снова переживаем „большие дни“. Не будет преувеличением сказать, что после гражданской войны и введения НЭПа русская революция не знала ещё событий столь значительных и серьёзных.
Это уже не мелкая дружеская дискуссия, не второстепенные разногласия и не индивидуальные недоразумения. Это не ворчание вечно недовольного Ларина, не утончённое вольнодумство Преображенского, не очередной вольт экспансивного Осинского, не сокрушённые вздохи Красина и даже не львиный наскок одинокого Троцкого. Это нечто гораздо большее и серьёзное. Это — кризис партии.
Это своеобразный бунт вождей против инерции партдисциплины, против упора ими же самими натренированных на послушание партийных масс. И главное — это распад партийной верхушки…
Развенчали Троцкого, Зиновьева, Каменева, Сокольникова, Раде-ка, Пятакова, не говоря уже о других, о „длинном хвосте" их помощников. Мастера и баловни революции, гвардия Октября, столпы железной когорты, краса и гордость пролетарского авангарда. Но разве и те, кто на другом, на сталинском берегу, не развенчались в свою очередь?..
Партия утратила былое единство. Его ей не вернуть… Наступает „худой мир”, который лучше „ссоры", но которому далеко до дружбы и прежнего боевого братства…
Совершенно ясно, что партийные противники господствующей группы Сталина сумели бы использовать всё то брожение в населении, которое враждебно советской власти как таковой. Население будет приветствовать любую перемену, если в наличной обстановке ему не по себе.
С этой точки зрения следует признать, что ряд фактических уступок зиновьевцам, на которые недавно пошла партия, не может не вызвать серьёзных опасений. Уже начинают доходить сведения о враждебном отношении хозяйственно-передового крестьянина к изменению ставок сельхозналога. Продолжающиеся стеснения всякой частной инициативы в области и обмена, и производства также не сулят больших перспектив. Жёсткий товарный голод, становящийся хроническим, с одной стороны, лишает крестьянство стимулов к расширению продукции, а с другой стороны, грозит подорвать основу советского финансового хозяйства — червонец…
Сталинский Цека победил капитулировавшую оппозицию, но его торжество над нею будет прочным и подлинным лишь в том случае, если он сумеет преодолеть её поросли в самом себе…
Нам слишком дорого обошёлся распад одной власти, чтобы следовало добиваться крушения другой, с таким трудом и муками создаваемой. Химеричны мечты о возможности в близком будущем появления формально демократической власти в России. Ещё долгое время нам суждена суровая и волевая диктаторская власть. Мы научились ценить самодовлеющую значимость государственного аппарата, и как бы плох он сейчас ни был, было бы безрассудством его искусственно подтачивать или ослаблять. Вот почему мы сейчас не только „против Зиновьева”, но и „за Сталина”».
В этой статье — на неё и намекал Каменев — отсутствовала характеристика генсека как убеждённого государственника, презревшего заветы Ленина, сущность большевизма как политического течения. Это уже сделал Троцкий, всего пять месяцев назад на заседании ПБ назвавший Сталина «могильщиком партии и революции». Зато содержалось более опасное для генсека — на удивление безошибочная оценка положения в ВКП(б) после карательных мер по отношению к оппозиционерам. Вот она-то и обеспокоила по-настоящему Сталина.
Потому-то он, выступая с заключительным словом, хотя и остановился на Устрялове, но так и не сказал, где опубликована его статья, каково её содержание. Вместо того поспешил назвать сменовеховца «представителем буржуазных специалистов и вообще новой буржуазии… классовым врагом пролетариата». А обосновывал, доказывал такую оценку чуть ли не десять минут.
Наконец, подошёл к сути
