она, сама поражаясь своей смелости.
Он хотел взять ее за руку, но вдруг замер, не смея тронуть ее и снова увидеть ее испуг. Катрин же некоторое время смотрела на протянутую руку, после чего вложила в нее свою. Он сжал ее, но так, чтобы не причинить ей никакой боли. Контраст с его недавним поведением был настолько сильным, что Катрин стала сомневаться в его вменяемости. Жорж сделал шаг, и они медленно пошли по берегу реки.
— Я должен просить у вас прощения, — вдруг сказал он, нарушив уже привычное между ними молчание.
Она подняла на него глаза.
— Я на самом деле слишком много командую, — он улыбнулся, и Катрин поняла, что впервые видит его улыбку. По крайней мере улыбку, предназначенную ей лично, — и я был очень неправ с письмом.
Катрин остановилась и вырвала руку.
— Простите меня, Катрин. Мне нет никакого оправдания, кроме того, что я ревновал.
— Ревновали? — удивилась она. Если бы он признался, что умеет летать, она не была бы удивлена больше.
— Ну да. Вы же ни разу не ответили мне на письмо, хотя я писал вам постоянно. А тут вы читали письмо, имея перед собой бумагу и чернила для ответа. А увидев меня, спрятали его, будто там было что-то запрещенное.
Она помолчала.
— Хорошо, я буду писать вам. Если вам этого хочется.
— Спасибо, — он снова заулыбался, и ей подумалось, что вот такой вот, с улыбкой, немного смущенный, он совсем не страшен и даже чем-то нравится ей, — я буду очень ждать.
Обратный путь они проделали уже в более приподнятом настроении, чем путь к реке. Катрин все размышляла о новом для нее образе Жоржа де Безье. Она все еще опасалась его, но теперь готова была примириться с судьбой и действительностью. Появилась надежда, что она сможет хоть немного поладить с ним. Ведь иногда же он будет приходить в доброе расположение духа.
Глава 3
Жорж де Безье уже однажды был женат. Он женился рано. Мать, после смерти его отца боясь прерывания рода, подобрала ему невесту, и в семнадцать лет он оказался женат на двадцатилетней красавице с черными как смоль волнистыми волосами и пронзительными синими глазами. И имя у нее было из волшебного романа — Бланшефлер. Едкая, насмешливая, любящая жизнь и веселье, Бланшефлер отлично вписалась в роль графини и в интерьеры старого замка, но совершенно не подходила тихому и замкнутому Жоржу. Первым делом она выжила свекровь, которая безропотно переехала в небольшое поместье, оставленное ей мужем как вдовья доля. И Жорж остался с молодой женой один на один.
Слишком серьезный и тихий, он не был в состоянии понять красавицу-графиню. Он влюбился в нее с первого взгляда, но был убежден, что она совсем не любит его. Робкого юношу, предпочитающего уединение и тишину, Бланшефлер приводила в смущение. Ей же нравилось дразнить его, насмехаться и всячески выводить из себя. Иногда она делала это по доброму, но со временем, поняв, что юный граф не жаждет балов и развлечений, не стремится ко двору и не планирует ближайшее время никуда ее вывозить, она становилась все более ехидной, колючей и холодной. Их стычки приводили его в отчаяние. Бланшефлер, которая раньше казалась ему воплощением мечты, превращалась на его глазах в злую ведьму. Не менее желанную, но все менее доступную.
Видя, что Бланшефлер скучает в старом замке, он в конце концов согласился давать балы, и на эти балы юная графиня тратила баснословные суммы. Она организовала у себя литературный кружок, и на ее поэтов, к творчеству которых он был совершенно равнодушен, тоже уходили огромные суммы денег.
Бланшефлер нравилось покровительствовать. И вот через год у нее появился и собственный театр с десятью разными актерами, которые давали представления два раза в месяц. Для театра потребовалось отдельное здание в городе, и Жорж молча выдал деньги на его строительство. Денег, конечно же, не хватило. Жорж дал еще, потом еще вдвое больше.
Шел третий год их супружества, и отношения их становились день ото дня все хуже, а увлечения своей жены Жорж не разделял и не очень одобрял. Слишком разные, чтобы ужиться в одном доме, они медленно и неумолимо отдалялись друг от друга. Бланшефлер капризничала, и ее расположение можно было заслужить только богатыми подарками или выделением денег на ее прихоти. Часто его подарки ей не нравились. Она вполне могла отбросить жемчужное ожерелье, если оно не подходило к ее новому платью, и потребовать новое, сапфировое. Если Жорж пытался возражать ей, Бланшефлер с ним не церемонилась. От насмешек она перешла к пощечинам, а от пощечин к унижениям. Она высмеивала его, его интересы, его вкус, его образ жизни. Случалось, что после ссоры они не разговаривали неделями, только на людях демонстрируя хорошие отношения.
Бланшефлер никогда не приходила мириться первой. А когда приходил Жорж, она ждала от него мольбы от прощении, даже если виновата была она. И если все ее желания были выполнены, она вполне была способна придраться к ерунде и не простить.
Даже его любви не хватило на все ее капризы. Он так долго покупал ее расположение, что под конец третьего года просто устал быть всегда и во всем виноватым. Бланшефлер же совсем отдалилась от него, и подступиться к ней было практически невозможно. Деньги и драгоценности перестали открывать доступ в ее спальню, став просто необходимой данью ее хорошему настроению.
На Рождество открылся ее театр. Бланшефлер торжествовала. Тем более, что премьера прошла весьма успешно. А в ночь после премьеры, войдя в спальню графини, Жорж застал ее с исполнителем главной роли.
Впервые он видел испуг на ее прекрасном лице. Оправдаться было невозможно, а Жорж просто молчал. Он не кричал, не обвинял и не лез в драку. Он просто смотрел на женщину, которую до этого так мучительно любил и находил в своей душе только презрение к ней. Потом он вышел, предоставив любовникам заниматься всем, чем они пожелают, а наутро прислал жене предписание удалиться в самое дальнее из своих владений.
Бланшефлер молила о прощении, валялась у него в ногах и рыдала. Она рассказывала, как любит его, и как бес попутал, и почему он не может простить единственную ошибку. Жорж стал подозревать, что ошибка ее была не единственной, и что вся затея с театром была посвящена красавцу-актеру. Он смотрел на женщину у своих ног, и не
