Он поднес бутыль ко рту Пьера, и Пьер сделал глоток. Напиток был слаще, чем те, которые ему приходилось пробовать раньше. Волна тепла прошла по телу Пьера и придала ему достаточно сил, чтобы дрожать. Его вдруг — охватил озноб. Один из людей набросил на него одеяло.
Командир взял кинжал Абдула и спросил вежливо, но без тени дружелюбия:
— Где вы взяли это, эфенди?
— Он всегда был у меня. Я привез его из Франции.
— Где вы взяли золото?
— Тоже привез из Франции.
— Похоже на правду. Как вы получили эти раны?
— Какие-то люди напали на меня в «Звезде Востока». Они привезли меня сюда. — Пьер подумал, что никогда не видел у столь молодого человека такого сурового и расчетливого лица. — Они ограбили меня, — продолжал он, — и решили убить. Но я сопротивлялся и вместе с одним из них скатился с обрыва. Не знаю, что случилось с другими.
— Сколько их было?
— По-моему, трое.
— Как ваше имя?
— Питер.
— Вы всегда носите при себе золото?
— Как правило.
— Почему ваши соотечественники решили убить вас?
— Полагаю, чтобы меня ограбить.
— Вы их знаете?
— Нет.
Сильвестр сказал по-гречески, что в Трапезунде всегда полно франков.
— Легко могло случиться, что легкомысленный дворянин стал жертвой своих же неразборчивых в средствах соотечественников. Но франк не очень разговорчив, правда, сэр Теодор? Может быть, он еще не пришел в себя.
— Посмотри на цвет его лица, — заметил командир. — Не думаю, что он ранен так сильно, как показывает. Просто он более осторожен, чем большинство европейцев. — Затем он продолжил по-турецки:
— Вы серьезно ранены, эфенди. Не думаю, что вы сможете самостоятельно добраться до города.
— Думаю, что смогу.
— Нет, я не хочу, чтобы ваша смерть была на моей совести. Возможно, ваши грабители еще где-то поблизости. Ваши раны требуют внимания. Через день или два, когда вы почувствуете себя лучше, я отправлю вас обратно. А пока — кому в Трапезунде вы хотели бы сообщить, что вы в безопасности?
— Сообщите Джону Джастину, капитану французского корабля «Святая Евлалия», если можно. Вероятно, он сейчас ждет меня в «Звезде Востока». Его легко узнать: на нем белый китель и серебряный ошейник его ордена.
— Хорошо, — задумчиво заметил командир, — я запомню это имя.
Но никто не покинул группу, чтобы передать весточку сэру Джону.
Если командир, как он заявил, был озабочен здоровьем Пьера, он выражал свою заботу странным образом. Пьер вынужден был до рассвета трястись вместе с полупустым вьючным мешком на спине одного из мулов в окружении вооруженных людей, которые следили, чтобы он не упал с мула и не попытался вернуться в Трапезунд.
Они свернули с караванного пути и ехали редко используемой тропой для мулов по дикой выветренной местности. Пьер отупел от усталости. Периодически один из людей давал ему глоток бренди. Это притупляло боль и одурманивало сознание. Ему казалось, что трясущийся мул шагает под ним от сотворения мира и будет шагать до конца мира; и только тогда его тело, может быть, перестанет дрожать. Крошечным, сохранившим здравый смысл уголком мозга Пьер сознавал, что все его мысли перепутались.
Наступил серый рассвет. Пьеру казалось, что перед его взором предстала абсолютно гладкая отвесная гора, чернеющая на фоне неба. Невероятно высоко над дорогой, огибавшей подножие горы, виднелся огромный прямоугольный просвет в скале, а в нем белые здания и люди, живущие в этих зданиях. С горы плыло и разносилось по долине звучание церковного хора. Такая картина не могла быть реальной.
Как ни странно, она была реальной. Монахи монастыря Святого Шумелы пели утренние молитвы, начиная очередной день служения Богу. Хор звучал из часовни среди монастырских зданий, возведенных в огромной естественной пещере в верхней части скалистой горы. Добраться туда можно было только преодолев тысячи и тысячи ступеней по деревянным лестницам, прикрепленным к отвесной скале. Даже путешественники, более трезвые, чем Пьер, не верили своим глазам при виде этого чуда.
В направлении монастыря и за ним, о чем Пьер мог лишь смутно догадываться, земля в утреннем свете выглядела более плодородной и счастливой. Тропа, протоптанная мулами, покидала дикие скалы и ущелья и выходила на широкую равнину, поросшую деревьями, а за ней вздымались бесконечные хребты Кавказа. Перед ними на небольшом холме, недалеко от дороги, которая уходила на юг и исчезала из виду, стоял небольшой старинный замок. Рядом с ним возвышалась новая постройка, напоминающая восточный караван-сарай. Родник между замком и приютом в скалах, был огорожен для сбора воды, избыток которой образовывал небольшой ручей с каменистым ложем. Из ручья вода поступала в ров, окружающий замок.
Некоторые зубцы разрушились, в наружных стенах зияло множество трещин — результат длительной заброшенности и частых землетрясений в Трапезунде. В трещинах вырастали и засыхали растения, окрашивая камни следами гниения.
В замке было темно и мост через ров поднят. Филельфус, граф Месембрийский, хозяин замка, имел более острый слух, чем любой из его немногочисленных слуг. Он всегда вставал на рассвете, чтобы убедиться, что он еще может видеть солнце. Полуслепому старику мир казался уныло серым, наполненным движущимися, бесцветными и бесформенными тенями. В результате слабого зрения у него обострился слух. Когда, как сегодня, он убеждался, что видит наступление рассвета, он преклонял колени и благодарил Господа.
Он вызвал управляющего, сказав:
— Мой сын приехал, — и послал его к воротам замка дать указание стражникам опустить мост. Граф всегда был худощав, как многие старые понтийские аристократы, но приближающаяся слепота не позволяла ему вести активную жизнь. В последние годы он большей частью проводил время в замке и стал тучным. Волосы он прятал под фригийским колпаком и месяцами не стриг их. У него была длинная борода с проседью. Терпение и самодисциплина придали безмятежное выражение его лицу, которое двадцать лет назад отличалось быстрой сменой настроений. Его мягкий и патриархальный облик не имел ничего общего с человеком, чьи храбрые подвиги, обычно завершавшиеся неудачей, чуть не возродили могущество древнего рода Месембрии.
Ближайший хирург находился в монастыре и его никогда не приглашали в замок, если только человеку не было настолько плохо, что ему требовалась как духовная, так и медицинская помощь. Поэтому раны Пьера не прижигали. Его завернули в одеяла и уложили в чистую постель, предоставив ему дрожать от озноба, метаться в жарком бреду и выздоравливать, если у него достанет сил. Грубоватый солдат, который первым осмотрел Пьера и сказал, что он будет жить, признавал два основных метода лечения. Раны промывали водой с добавкой бренди и забинтовывали. Жар лечили голодом, вливая в рот пациента через короткие промежутки немного воды. К услугам хирурга-священника обращались редко, предпочитая обходиться без его помощи.
