class="p1">Подумалось вдруг: а почему, собственно, столь благоприятствует он сыну покойного воеводы Дмитра? Что такого Ивор для него сделал? Ну, перебрался из Переяславля, поссорившись с Ярополком, служил ему, сыну Олега, как и многие другие. Служил вроде честно, лихих делишек и тем паче переветов за ним не водилось.
Тут дело было в ином. Хотел Всеволод-Кирилл переманить на свою сторону как можно больше сторонников Ярополка и других Мономашичей. Покуда чувствовал он, знал: у киевского князя намного более сильная дружина и больше простых воев – ополченцев, чем у него и его братьев. Потому и полагал старший Ольгович, что пример Ивора и того же Семёна Путятича должен показать: вот кто справедливый и достойный правитель, вот кого следует держаться! А там… Там и киевский златой стол… Нет, об этом и мыслить не стоит… Пока не стоит.
…Долго ли, коротко ли, но достигли черниговские дружинники Вщижа. Стража городская безропотно открыла ворота, и ворвались оружные воины в хоромы Глебовы. Пётр Ильин с Андроником бросились по указанному перепуганным холопом пути вниз, в подвал, по крутой лестнице спустились ещё ниже, в тёмные застенки. Ударом меча разрубил Пётр Ильин на двери тяжёлый замок.
Ивор, едва живой, полусидел-полулежал на соломе в углу сырой клети. Андроник помог ему подняться, подхватил. Опираясь на плечо друга, хромая, тяжело дыша, выбрался сын Дмитра во двор.
– Спаси вас Бог, други! – промолвил он, с трудом шевеля бледными сухими устами.
…Князь Глеб орал на Самана:
– Да как посмел ты! Здесь двор княжой, хоромы, не кабак, не лачуга холопья! Яко звери, врываетесь! Хуже поганых!
– Плёхо делаешь, каназ! – отвечал ему торчин. – Старшего брата не слушаешь!
Пётр Ильин протянул Глебу грамоту Всеволода-Кирилла. Прочитав её, князь побагровел от гнева, крикнул:
– Коня мне! Живо!
Хлестнул плетью замешкавшегося конюха, грязно выругался, приказал своим подручным готовить возы и припасы.
– Нынче же в Чернигов еду! С братом Киром потолковать надобно! – заявил он, слегка остывая от владевшей им злобной ярости.
Люди Самана вывели из пыточной во двор Глебова ката Тихона.
– За что?! Я токмо повеленье княжеское исполнял! – бился в отчаянии мастер заплечных дел.
– Хватит тебе вякать! – грозно прикрикнул на него Пётр Ильин. Меч сотника, описав крутую дугу, опустился на шею ката. Слетела с плеч лихая головушка.
«Вот так всегда. Получил в полной мере наказанье простой исполнитель злой воли, – подумал, глядя на всё это, Андроник. – А тот, кто приказывал, сухим из воды выйдет».
…Ивора привезли в Чернигов в крытом возке. В доме у Петра Ильина встретили его обе сестры, мать и, к немалому удивлению сына Дмитра, Добрана. Уже не плакала она, а улыбалась, видя боярина живого. Вместе с Евфимией принялись они лечить его раны и ожоги. Под заботливыми руками молодок быстро пошёл Ивор на поправку.
Мать, боярыня Ольга Славомировна, видя старания девушек, заговорила теперь по-иному:
– А что, сыне! Хороша ить девка сия Добранка! И тебя вельми любит. Вот и оженился б ты. Не раба ж ить она, свободного людина дщерь. Я, хоть и боярска дочь, да полонянкой была, без гроша. И то отец твой меня поял, взял в жёны. Да и отец твой тож из простых людей, не из бояр родом. А у сей Добраны, верно, и приданое есть. Не зазорно, коли живёте вместе и любите друг дружку.
Слушал Ивор материны речи и всё больше понимал, что она права. А тут ещё Андроник…
Подступил однажды, облачившись в синего цвета добротную свитку, к боярыне Ольге, промолвил:
– Посвататься хочу к дочери твоей, боярыня. Сильно твоя Евфимия мне по нраву. Прежде не смел о таком деле и мечтать, но теперь всё по-другому стало. Наследство получил я богатое. Виноградники под Херсонесом и дом в Тмутаракани. Думаю торговлей заняться на море.
– Ты её спроси, добрый молодец. Пойдёт ли за тебя, согласится ли в дальний край за тобою ехать? – сдвинув брови, ответила ему Ольга. – Что до меня… Я только рада буду. Знаю, парень ты хороший!
Евфимия, как только выслушала объяснения и предложения ромея, заулыбалась, спросила лукаво:
– А ты бить меня не будешь?
Андроник в ужасе закрестился.
– Да ты что, любая моя! Я ведь не варвар какой, не пьяница гулящий! – воскликнул он.
В голосе ромея звучали нотки обиды.
– Ну, тогда, так и быть, пойду за тебя!
Засмущалась молодица, заалели её щёчки с ямочками, прикрыла она ладонью свой слегка вздёрнутый носик.
Андроник порывисто заключил её в объятия и нежно поцеловал в чело.
– Токмо ты до свадьбы не смей! Потом, как повенчаемся, жить станем.
– Да, конечно, я понял. У нас в Ромее с этим строго. Епитимью иереи накладывают.
– Да не верую я в вашу строгость! – Евфимия махнула рукой. – Иное совсем о ваших нравах слыхала! Но ты помни, что я тут сказала. До свадьбы не подпущу!
Приложив руку к сердцу, поклонился Андроник молодице в пояс и повернулся, собираясь выйти.
– И как положено, сватов присылай! Всё чтоб по нашим обычаям было! – крикнула ему вослед Евфимия.
Она задорно рассмеялась, чем вызвала у Андроника прилив нежности и бодрости.
Всё складывалось, как он и хотел.
Глава 96
Всеволод-Кирилл расхаживал по палате из стороны в сторону, гневом светились его большие тёмные навыкате глаза. Глеб сидел пристыженный, мрачный, он опустил голову и слушал сыпавшиеся ему на голову упрёки.
– Говорил я тебе – не трогай боярина Ивора! Пригодится он нам ещё не раз. А ты что сотворил?! Вот тотчас поедешь в дом к Петру Ильину, извинишься!
Глеб резко вскинул голову.
– Я – князь! Ни за что не поеду унижаться ни перед кем! Тем паче пред вражиной сей! Отец наш с еговым папашей сколько ратился! Жаль, не дал ты мне, Кир, дело сие закончить! Я б сего Ивора на дыбу! Всё бы выложил, подлец! С кем связывался, от кого гривны получил! Обманул он тебя, втёрся в доверие!
– Я тебе сказал давеча – последи за ним, но без меня ничего не делай! А теперь… – Всеволод-Кирилл досадливо махнул рукой. – Теперь мы никогда не узнаем про гривны эти. И слух пойдёт, как князья Ольговичи боярина набольшего, сына лучшего Мономахова воеводы, силою захватили, истязали и в темнице держали! И тогда бояре стольнокиевские – те, которые готовы были уже от Ярополка к нам переметнуться, – призадумаются крепко. Станут полагать, что и их участь такая же ожидает – темница, муки, дыба! Пошатнул ты, Глеб, веру их в нас!
Глеб молчал, лишь косил недовольно по сторонам. Сидевший от него по правую
