Под летним дождичком камни мостовой заблестели и стали скользкими. Покахонтас проталкивалась сквозь спешившую по своим нуждам толпу. Тут были ремесленники и прислуга, но мало женщин, заметила она, пробираясь между телегами, портшезами, всадниками и редкими каретами. По запруженным улицам было трудно идти быстро, но движение вокруг нее, выкрики уличных торговцев, плач детей, руки попрошаек сразу же отвлекли ее от собственных забот. Она шла, позабыв обо всем, сворачивая с одной улицы на другую. Некоторые из них были такими узкими, что дома с черными балками, скрепленными белой штукатуркой, почти смыкались над ее головой. Так она шла целый час, когда вдруг поняла, что уже давно должна быть в гостинице. Но как туда вернуться? Внезапно она осознала, что не знает, где находится. Покахонтас еще ни разу в жизни не заблудилась, но это был чужой мир. Здесь не было тех знаков, читая которые, она нашла бы дорогу в Виргинии. «Здесь все по-прежнему чуждо мне», — подумала она. Потом она вспомнила о реке. Если она выберется к Темзе, то вдоль нее дойдет до знакомых мест. Она повернулась к старухе, продававшей в дверях дома цветы, и спросила, где река. Женщина одарила ее беззубой улыбкой и махнула в сторону другой улицы, но, пройдя по ней довольно долго, она так и не вышла, куда хотела. Ее семья уже наверное волнуется, и мысль об их переживаниях показалась ей нестерпимой. Начинало темнеть, и улицы постепенно пустели. Все добрые люди садились за ужин. Она остановилась около уличных мальчишек, болтавшихся без дела около повозки, и попросила у них помощи.
— Госпоже нужна река, — сказал один.
— Никакая она не госпожа. Чужеземка, вот кто она, — закричал другой. Он поднял булыжник и ударил им по туфле Покахонтас.
— Смотри-ка, как прыгает! — выкрикнул третий.
Она повернулась и, спасаясь, побежала, мальчики набрали еще булыжников и с гиканьем, бросаясь камнями, помчались вдогонку. На полном ходу Покахонтас завернула за угол, поскользнулась на влажной мостовой и упала на колени. Злая, вымокшая, она чувствовала удары камней по спине и рукам. Потом она услышала мужской голос, отогнавший мальчишек, и увидела руку, протянутую, чтобы помочь ей подняться.
Незнакомец откинул капюшон ее плаща и спросил, все ли с ней в порядке. С забрызганного грязью лица Покахонтас яростно сверкнули глаза.
— Я искала реку.
Мужчина заметил ее легкий акцент и врожденную привычку держаться властно.
— Вы перенесли потрясение, и я прошу прощения за испорченных мальчишек. Позвольте мне проводить вас в таверну в двух шагах отсюда, где вы сможете умыться. И вам не помешает выпить.
Она согласилась пойти с ним. Она чувствовала себя грязной и хотела пить, а еще петому, что он был добр, и она подумала, что он наверняка проводит ее до гостиницы.
Таверна была битком набита посетителями, но ее хозяева были отзывчивыми людьми, и у нее потеплело на сердце, когда она принимала оловянную кружку с вином. Поднося вино к губам, она вдруг почувствовала, что должна обернуться. От двери к ней медленно шел Джон Смит, на лице его был испуг. Кружка со звоном упала на пол.
Больше она ничего не помнила, пока не очнулась наверху, в одной из спален, и не почувствовала нежные руки Смита, смывавшие грязь с ее лица, и его поцелуи, которыми он покрывал ее губы и веки. Она поняла, что больше не в силах противиться. Она снова будет принадлежать ему, и он снова откликнется на движение каждой частички ее существа.
Между поцелуями она сказала ему, что должна вернуться к своей семье, потому что они, наверное, уже с ума сходят от беспокойства. Он ответил, что отправил посыльного передать, что она в безопасности, и приказал подать портшез. Потом его руки стали настойчивее, а у нее не достало воли остановить их. Она чувствовала, что Господь оставил ее. Как же еще объяснить, что из всех таверн Лондона Смит оказался именно в этой? Отвечая на его прикосновения, она подумала, что ею, должно быть, овладел дьявол, потому что в ее тело снова вселилось дикое создание, живущее своей жизнью. Он был беспощаден в своей жажде, и она раскрывалась в ответ и ликующая радость ритмичными волнами прокатывалась по ее телу, стремясь к своей вершине. Они разомкнули объятия, но ненасытность страсти продолжала биться внутри них.
— Я шел за тобой, — сказал он. — Мне нужно было напомнить тебе, какие мы, когда вместе. А иначе я не мог дать тебе уйти.
Покахонтас тяжело опиралась на руку Смита, пока он вел ее вниз по узкой лестнице на задний двор и проводил до портшеза. Идя рядом с ним в покое ночи, наполненная их любовью, она наконец спросила, почему он не пришел в тот день — много лет назад. И все получило свое разъяснение. Они могли только посмотреть друг другу в глаза и подумать, как могла сложиться их жизнь, если бы его не ранило, а она не стала бы женой Кокума.
Она пообещала Смиту, что станет видеться с ним, но не слишком часто, потому что в Лондоне у нее много обязательств. Она не сказала ему, что находится в плену своих чувств, что он похитил ее любовь, когда она только становилась женщиной, и потому эта любовь стала частью ее души, источником ее жизни. Что это из-за него и благодаря ему ее жизнь стала тем, чем стала. Не сказала она и о том, что боится своих чувств.
Ее жизнь была по-прежнему полной, насыщенной встречами, праздниками, обедами и балами. Покахонтас окунулась в свою роль посланницы Нового Света с возросшим рвением. Она вела беседы, танцевала, посещала собрания и приемы, и в иные моменты искрилась своим прежним весельем и озорством. Деятельное существование не оставляло ей возможности заглянуть в себя, и потому, когда бы она ни встречала взгляд мужа, ей удавалось подавить угрызения совести. Она старалась выиграть время, чтобы победить свои страхи.
Смит ждал следующей встречи, но не получал от нее ни слова. Он отправил ей осторожное послание. Оно было принято, но не более того. Затем, неожиданно, они встретились на маскараде. Он сел рядом с ней, так близко, насколько осмеливался. Он смотрел на ее высокую красивую грудь под круглым воротником и едва мог удержаться, чтобы не коснуться ее ладонями и не прижаться к ней губами. Раздираемый ревностью, он наблюдал за Ролфом и спрашивал себя, знает ли он о той необузданности, что скрывается под спокойной красотой этой изысканной женщины. Казалось несправедливым, что он должен был похоронить память о прелестной, дикой принцессе с далекого берега, одетой в оленьи кожи и меха. А теперь встретил в Лондоне героиню и дипломата, убранную атласом и драгоценностями, говорящую на трех языках и повсюду желанную гостью. И не доступную для него.
Когда музыка умолкла, он принес ей ужин. Он умолял о встрече.
