всего, его брата – Тадеуша. Последний реально был верным приверженцем Пилсудского, являлся членом Польской организации войсковой на протяжении нескольких лет, служил в легионах и был ярым противником большевиков. Но чекисты, допрашивавшие Лапинского-Михайлова в Киеве, не знали ничего о политических пристрастиях братьев Витольда, а возможно, и вообще об их существовании. Таким образом, все сошлось на бывшем руководителе военного отдела ЦК польской Компартии Витольде Штурм-де-Штреме.
Соответствующие протоколы допросов были доложены начальнику Иностранного отдела ОГПУ Артузову. Последний вместе с начальником 4-го (польского) отделения ИНО ОГПУ К. Баранским выработал план обеспечения приезда Штурм-де-Штрема в Москву. Здесь надо отметить, что связь с ним была по каким-то причинам потеряна после ареста польской политической полицией офицера-коммуниста Багинского, якобы совершившего взрыв в Варшавской крепости в 1923 г. Взрыв действительно имел место, однако причастность к нему коммунистической боевой группы подтверждал лишь имевший отношение к ней полицейский агент Цихновский. Как бы там ни было, но участников группы осудили и приговорили к смертной казни. Начальник польского отделения ИНО ОГПУ, а ранее резидент в Варшаве Баранский, используя все рычаги, включая и официальные возможности Наркомата иностранных дел, пытался спасти жизнь этим польским коммунистам. По крайней мере, известно, что копии всех материалов переписки с поляками по вопросу организации обмена, поступали именно ему[711]. В итоге по ходатайству советского правительства Багинского и Вечоркевича включили в список для персонального обмена в 1925 г., но сопровождавший их жандарм расстрелял офицеров при подъезде к границе.
Будучи руководителем военного отдела ЦК КПП, Штурм-де- Штрем имел отношение и к группе боевиков, и к советскому дипломатическому представительству. Там он несколько раз открыто бывал как представитель Польского Красного Креста по делам военнопленных и мог попасть в поле зрения контрразведки. Поэтому ему пришлось долгое время скрываться[712]. И только когда выяснилось, что Багинский и Вечоркевич не предали своего партийного товарища, «Петр» (так Штурм-де-Штрем обозначался в партийной и оперативной переписке) вышел на связь и осенью 1925 г. нелегально приехал в СССР по вызову Ф. Дзержинского. Председатель ОГПУ, вероятно, хотел из первых рук получить информацию о политической обстановке в Польше и прогнозируемых действиях Пил- судского по подготовке к перевороту. К сбору возможно большего объема «свежей» информации его подталкивали тревожные сообщения НКИД после падения правительства Грабского[713]. Если бы в то время в отношении Штур-де-Штрема имелись подозрения в провокаторской деятельности, то можно уверенно говорить о том, что руководитель чекистского ведомства не только не встречался бы с ним, но и незамедлительно отдал бы приказание об аресте и проведении следствия[714]. Следовательно, к провалу группы Багинского «Петр» никакого отношения не имел.
После трех недель, проведенных в Москве, Штурм-де-Штрем выехал за пределы нашей страны, но по каким-то причинам связь с ним опять прервалась теперь уже на несколько лет. Вновь вспомнили о «Петре» только после получения показаний Жарского и Лапинского-Михайлова в 1933 г. Начальник польского отделения ИНО ОГПУ Баранский предложил отыскать Штурм-де-Штрема и организовать его приезд в СССР для того, чтобы снять всякие подозрения. Чекисты знали о близком знакомстве с ним по совместной подпольной работе одного из сотрудников Профинтерна. В упомянутом выше письме Артузова наркому внутренних дел Ежову говорилось о некоем «провокаторе» Витковском[715]. Это и был тот человек, которому предстояло выполнить непростую миссию. Понятно, что «провокатором» он назван в письме, написанном в конце марта 1937 г., когда Витковский уже был арестован. А в 1933-м это был ответственный функционер Коминтерна и Профинтерна. Настоящая его фамилия – Лянда (в некоторых документах писалась как Лянды). Он хорошо знал и уже арестованных польских политэмигрантов, и Штурм-де-Штрема.
Приведу здесь цитату из закрытого письма НКВД от 11 августа 1937 г.: «Примером крупнейшей политической провокации пилсудчины является созданная ПОВ в 1919 году так называемая „оппозиция ППС“, руководство которой, во главе с Жарским, Лянде-Витковским, Витольдом Штурм-де-Штремом, состояло из крупнейших провокаторов-пеовяков. Имея первоначально своей задачей не допустить отход революционизирующихся элементов от ППС к компартии, „оппозиция“, не будучи в состоянии удержать под своим влиянием рабочие массы, отколовшиеся от ППС в 1920 году, влилась вместе с ними в компартию Польши и захватила там ряд руководящих постов»[716]. Данный фрагмент письма, как я смог удостовериться при ознакомлении с архивными уголовными делами на указанных лиц, основан на их показаниях. Фабула событий 1919–1920 гг. воспроизведена (пусть и схематично) правильно. А вот что касается цели присоединения «оппозиции» к Компартии Польши, то это явная фальсификация ежовских следователей. И данное обстоятельство надо иметь в виду тем, кто предметно изучает довольно запутанную историю создания КПП и формирования ее руководящих органов.
Теперь продолжу рассмотрение операции ОГПУ. Чекисты рисковали с посылкой Витковского, поскольку никто не мог гарантировать того, что «Петр» остался лоялен к СССР и не выдаст связника местным властям. Именно это подразумевал Артузов под словом «неприятность». Кроме того, можно предположить, что «Петр» занимал какую-то официальную должность в австрийской столице, представляя, к примеру, там польское министерство труда. В этом случае его исчезновение не могло остаться не замеченным. И, тем не менее, в Вену, где Штурм-де-Штрем был установлен, начальник Иностранного отдела ОГПУ и направил Витковского.
К счастью для чекистов, операция прошла успешно, и в декабре 1933 г. Витковский смог убедить давнего товарища приехать в СССР и там доказать невиновность Жарского. «Петр» принял предложенные условия и абсолютно добровольно прибыл в Москву. Здесь нельзя не указать на многочисленные статьи в прессе и в Интернете, в которых авторы непонятно на каком основании однозначно утверждают, что агенты Иностранного отдела ОГПУ ликвидировали Штурм-де-Штрема в окрестностях Вены, заподозрив его в предательстве. Для тех, кто писал эти статьи, вопрос состоял только в одном: кто из ставших в будущем реальными предателями конкретно организовал убийство – В. Кривицкий или И. Рейсс. Впервые (я исхожу из времени публикации доступных мне текстов) «утку» об убийстве запустили в 2001 г. авторы книги «Перебежчики. Заочно расстреляны» Д. Прохоров и О. Лемехов[717]. К ним присоединился и «авторитетный» специалист по исследованию обстоятельств гибели поэта С. Есенина, бывший сотрудник милиции и член Союза писателей Э. Хлысталов. Он совершенно неожиданно для историков спецслужб увлекся агентурной работой НКВД в 1930-е гг. и стал писать об этом статьи[718]. А далее сюжет о ликвидации Штурм-де-Штрема в Вене уже стал воспроизводиться даже в «энциклопедических» справочниках о советских спецслужбах.
На Лубянке «Петра» более двух месяцев допрашивал начальник польского отделения ИНО ОГПУ Баранский. Это были, скорее, не допросы, а дружеские беседы – воспоминания о совместной работе в Варшаве в начале 1920-х гг. Никаких данных
