ставился под контроль органов госбезопасности. И пусть критики практической деятельности ВЧК-НКВД назовут еще хоть одно государство, позволявшее общественной организации решать вопрос въезда-выезда и гражданства. Здесь вновь повторю свой вывод – Коминтерн являлся неким подспорьем для работы советских разведорганов, но «головной болью» для контрразведки СССР.
В постановлении Политбюро от 9 марта 1936 г. содержался очень важный пункт, явно отражавший интересы контрразведки НКВД: «Ввиду того, что на территории СССР скопилось большое количество политэмигрантов, часть из которых является прямыми агентами разведывательных и полицейских органов капиталистических государств, – поручить Коминтерну совместно с НКВД в 3-х месячный срок провести полный переучет политэмигрантов, прибывших в СССР по линии МОПРа, ИККИ и Профинтерна»[728]. Всех выявленных политэмигрантов предлагалось разделить на ряд категорий, а именно: 1) подлежащих высылке из нашей страны; 2) намеченных для направления за кордон на подпольную работу и 3) остающихся в СССР по политическим и иным соображениям. Все это должна была проделать комиссия в составе секретаря ЦК ВКП(б) Н. Ежова, начальника Особого отдела ГУГБ НКВД М. Гая и секретаря Исполкома Коминтерна Д. Мануильского. Понятно, что основная тяжесть указанной выше работы легла на оперативные подразделения органов госбезопасности. Уже в начальной стадии реализации намеченных мер с новой силой пошли среди эмигрантов слухи о Сосновском и некоторых других чекистах, включая и тех, кто был принят на службу в ВЧК-НКВД после возвращения из Польши с подпольной работы, как о возможных провокаторах.
Многие политэмигранты в Москве, к примеру, знали об аресте Ю. Маковского. Напомню, что он до революции был членом ППС, уже в качестве руководителя подпольной ячейки Компартии осужден в Польше в 1920 г., обменян по персональным спискам и прибыл в нашу страну. По рекомендации Уншлихта его зачислили в ВЧК, и Маковский некоторое время даже руководил польским отделением КРО ОГПУ, неоднократно бывал в заграничных командировках. Не зная сути предъявленных ему обвинений, эмигранты полагали, что, вероятно, раскрыта его связь с польской разведкой. Вполне возможно, что одним из распространителей слухов являлся Сосновский, который давно уже (практически с начала 1920-х гг.) не ладил с Маковским. В свою очередь и арестованный при допросах указывал на Сосновского, предполагая, что тот – агент поляков.
Так или иначе, но уже в августе 1936 г. Сосновского вызвали из Саратова и арестовали по подозрению в шпионаже[729]. Поскольку в Центральном аппарате НКВД его знали очень многие, а факт ареста следовало сохранять в строжайшей тайне ввиду непредсказуемости возможных показаний и их последствий, то руководство приказало держать его во внутренней тюрьме без указания фамилии под № 80.
Не вдаваясь пока в подробности расследования дела Сосновского, остановлюсь на важных для понимания происходивших тогда событий решениях, принятых в процессе его реабилитации в 1955 г. Пересмотр уголовного дела на Сосновского был поручен Следственному управлению КГБ СССР, а персонально – начальнику 1-го отделения 1-го отдела Виктору Александровичу Пахомову. Я почти ничего не знал о личности этого чекиста до встречи с ветераном Следственного управления генерал-майором А.В. Загвоздиным. Как оказалось, он был не только начальником Пахомова, но и дружил с ним долгие годы. Расшифровывая сухую справку по личному делу следователя, генерал поделился со мной дополнительной информацией, которую нельзя не учесть при рассмотрении дел на поляков, и прежде всего Сосновского. Оказалось, что Пахомов испытал на себе необоснованные гонения в период «чистки» органов госбезопасности от работавших при В.С. Абакумове следователей и оперработников. Ему пришлось уйти из Следственного управления в 1952 г. и заняться обучением молодых кадров. Но уже через три года опытного, имеющего высшее юридическое образование офицера возвратили на следствие. И первым делом его стала подготовка реабилитации Сосновского.
В верности воспоминаний Загвоздина я убедился при изучении проведенной Пахомовым работы. Он проявил себя не только как профессионал-следователь, но и как историк, глубоко изучивший события 1920-1930-х гг., выбравший верные направления поисков в более чем десяти архивохранилищах. К примеру, он впервые использовал материалы польской разведки и других правительственных органов Польши, сохранившихся в фондах закрытого тогда для гражданских исследователей Центрального государственного особого архива СССР – ныне Российского государственного военного архива. На всех лиц, проходивших по показаниям Сосновского, следователь составил достаточно объемные и объективные справки. В одной из докладных записок руководству Пахомов писал, что в связи с тем, что дело Добржинского-Сосновского является основным в группе других дел на бывших сотрудников органов НКВД, осужденных по обвинению в связи с польской разведкой, и от правильного его решения зависит работа по реабилитации многих иных лиц, то требуется сделать его базовым[730]. Честно скажу, это одобренное руководством Следственного управления решение Пахомова значительно облегчило мне поиск необходимых для написания монографии материалов. Все собранные следователем материалы составили три многостраничных тома. Для сравнения замечу, что само уголовное дело состояло всего из двух «тощих» папок.
Итак, Сосновский был арестован еще в августе 1936 г. Но первый протокол допроса датирован 14 мая 1937 г. Мне представляется, что это лишь машинописная копия его более ранних показаний, а может, и просто записей бесед с ответственными сотрудниками органов госбезопасности. Ведь арестован он был на основании голословных заявлений отдельных политэмигрантов, не подкрепленных какими-либо фактами. Это во-первых. Во-вторых, наркомом внутренних дел до 26 сентября 1936 г. оставался Г. Ягода, который благоволил Сосновскому и считал его одним из лучших оперативных начальников. Даже на февральско-мартовском (1937 г.) пленуме ЦК ВКП(б), ожесточенно критикуемый бывшими соратниками за провалы в оперативной и кадровой работе, он не преминул заявить, что хотя и относился к Сосновскому подозрительно, но очень ценил его. Ягода утверждал: «Он крупный, очень знающий работник»[731]. При этом замечу, что эти слова были произнесены после доклада нового наркома внутренних дел Н. Ежова. А последний уверенно озвучил свои скороспелые обобщенные выводы с далеко идущими последствиями. Вот они: «…одним из слабых участков нашей работы являлась работа по Польше. На протяжении 16 лет сектор работников Польши не мог вскрыть активнейшей войсковой организации поляков, которая вела очень энергичную работу против нас. Почему это случилось? Потому, что в польском секторе за эти годы в подавляющем большинстве работали поляки, которые были связаны со вторым отделением польского генерального штаба и являлись офицерами этого отделения… Раньше были офицерами, а потом были внедрены к нам. Внедрение польских агентов к нам в аппарат – это была установка Пилсудского. Он добивался этого внедрения своих людей в компартию Польши, которые затем перебрасывались по линии компартии Польши в Советский Союз и здесь уже попадали в органы НКВД. Проводилось также внедрение польских агентов в сеть наших резидентур в Польше, в некоторых случаях устраивали провал
