товарищей.
Однажды в конце августа явился Отахи-Коски, столь любивший поиздеваться над пленниками, с большой группой японцев. Это заставило русских насторожиться. На сей раз Отахи не хихикал, не улыбался, не расточал ласковых взглядов, а был весьма серьёзен и деловит. Он остановился в коридоре при клетке Головнина, за ним вошли солдаты и полуголые кули и разостлали на полу принесённые с собой рогожи. Вслед за тем дверь коридорчика распахнулась, и Головнин увидел, что несколько японцев несут на плечах… его собственный сундук, стоявший у него в каюте на «Диане»…
Василий Михайлович несколько секунд молча смотрел на столь знакомые ему вещи, и вдруг ужасная мысль обожгла его: «Диана» погибла! Либо японцы завладели ею силой, либо буря разбила судно и выбросила на берег. Иначе как могли оказаться эти вещи в руках японцев?»
В глазах у Василия Михайловича потемнело. Он зашатался и прислонился к стене. Но хитрый Отахи, видя, какое впечатление произвёл на Головнина вид вещей, не спешил объяснить их появление здесь.
– Откуда это? – наконец спросил Головнин взволнованным голосом.
Отахи, помедлив ещё немного, объяснил, что перед уходом русского шлюпа из Кунашира эти вещи были свезены на берег и оставлены там. Тогда Головнин, забыв о коварстве японцев, о тюрьме, о плене и обо всём на свете, громко крикнул Муру:
– Фёдор Фёдорович, радуйтесь! «Диана» ушла из Кунашира! Участь наша будет известна отечеству!
Однако из тех вещей, которые находились в принесённых чемоданах и сундуке, Отахи ничего не разрешил взять пленникам.
– Так зачем вы принесли всё это сюда? – удивлённо спросил Головнин.
– Чтобы капитан Хаварин и его товарищи могли видеть свои вещи, – отвечал Отахи.
И вслед за тем он приказал носильщикам закрыть чемоданы, и их снова унесли. Но всё же появление этих вещей со шлюпа, как первая добрая весть с «Дианы», было столь радостным событием для Василия Михайловича, что ему захотелось запомнить день и час, когда это произошло. Но ни бумаги, ни карандаша не было.
Меж тем старая привычка учёного и путешественника наблюдать, запоминать и записывать в журнал события дня не оставляла Головнина. И он сделал себе такой журнал из нитки, на которой навязал столько узелков, сколько дней прошло со дня прибытия пленников в Хакодате. Для отметки приятных событий он решил привязывать к соответствующему узелку белую ниточку, выдернутую из манжет, для горестных – чёрную шелковинку из шейного платка, а для безразличных – зелёную из подкладки своего мун дира.
Делая каждый день по узелку и затем время от времени перебирая их и закрепляя в памяти события, отмеченные нитками, можно было хорошо запомнить их. И первая белая ниточка была привязана Василием Михайловичем именно к тому узелку, который соответствовал дню 25 августа 1811 года, то есть когда он узнал о судьбе своей «Дианы».
Вскоре пленников снова повели к начальнику города на допрос. Снова стояли они перед японским гимниягу, за спиной которого виднелась на стене ветка цветущей яблони, а по бокам висели орудия пытки. На этот раз допрос был короче. Гимниягу спросил:
– Кто дал повеление кораблям Хвостова напасть на японские селения? Зачем он сжёг эти селения и что сталось с японцами, которых он увёл с собою, и зачем пришёл из Петербурга ваш корабль?
Василий Михайлович спокойно ответил гимниягу:
– Суда Хвостова и Давыдова были торговые, а не императорские. Они принадлежали Русско-Американской компании. Офицеры эти не состояли на службе нашего государя. А что касается взятых Хвостовым двух японцев, то, как ведомо мне, они были отвезены им в Охотск, где проживали на воле. Затем, захватив лодку, уплыли неизвестно куда.
Гимниягу, пытливо посмотрев в спокойное лицо русского капитана, приказал отвести пленников снова в тюрьму.
Глава 10
Тучи сгущаются
Всё чаще стали водить пленников на допрос к начальнику города Хакодате, всё чаще ставили их на пёструю гальку перед цветущей веткой яблони, и всё чаще приходила им в голову одна и та же печальная мысль, которую Мур с каким-то озлоблением выразил однажды словами:
– Нам угрожает смерть, ибо японцы принимают нас не за учёных путешественников, а за лазутчиков, подосланных к ним для военных целей. Они не оставят без мести злосчастных действий Хвостова. Они считают Сахалин и острова Курильские своей землёй. И никто не сможет защитить нас.
– Пусть нас убьют тогда, – отвечал Хлебников. – Предпочитаю смерть неволе.
Василий же Михайлович с прежней твёрдостью, не покидавшей его в самые тяжёлые минуты, говорил своим товарищам:
– Не следует отчаиваться! Мы – моряки российского флота. За нами стоит великая держава, и японцы не пожелают вступить с нею в спор. Нам следует лишь доказать японцам, что они ошибаются, принимая нас за врагов. Помните, что все мы на «Диане» не раз бывали на краю гибели, но не погибли. Друзья наши, что на свободе, не дадут нам погибнуть и теперь!
И он не ошибся. Однажды начальник города, снова призвав к себе пленников, протянул Василию Михайловичу листок бумаги и попросил прочесть написанное в нём всем русским. Головнин взял письмо, пробежал первые строки, и руки его задрожали. То было письмо от Рикорда, оставленное им вместе с сундуком на берегу. Головнин начал читать письмо глухим от волнения голосом:
«Боже мой! Доставят ли вам сии строки и живы ли вы? – писал Рикорд. – Сначала общим мнением всех оставшихся на шлюпе офицеров утверждено было принимать миролюбивые средства для вашего освобождения. Но в самую сию секунду ядро с крепости пролетело мимо ушей наших на дальнее расстояние через шлюп, отчего я решил произвести наш огонь. Что делать? Какие предпринять средства? Малость наших ядер сделает мало впечатления на город. Глубина залива не позволяет подойти ближе к берегу, а малочисленность наша не даёт высадить десант.
Итак, извещая Вас о сём, мы предприняли последнее средство – поспешить в Охотск, а там, если умножат наши силы, то возвратимся и не оставим здешних берегов, пока не освободим вас или же положим жизнь за Вас, почтенный начальник, и за вас, почтенные друзья!
Если японцы позволят Вам отвечать, то предписывай, почтенный Василий Михайлович, как начальник. Мы всё сделаем на шлюпе.
Все до одного человека готовы жизнь положить за вас.
Июля 11-го дня 1811 года. Жизнью преданный Пётр Рикорд. Жизнью преданный Павел Рудаков. И проч. и проч.».
Василий Михайлович кончил чтение письма уже дрожащим голосом, и слёзы блеснули в его глазах. Заблестели они в глазах и всех узников.
Японцы молча, пытливо наблюдали за русскими, как бы стараясь по выражению их лиц и поведению прочесть
