находились пленники, и каждый раз через решётку пересчитывали их, громко переговариваясь между собой. Лязганье замков и затворов, шум шагов, треск дощечек, голоса перекликающихся солдат – всё это не давало пленникам ни минуты покоя.
Двойной чёрной ниткой Головнин отметил в своём журнале 30 сентября 1811 года – день прибытия в город Матсмай.
Затем потянулись дни за днями в ожидании нового допроса, на сей раз уже у самого губернатора, человека знатного и, как слышали пленники, близкого к императорскому двору.
Наконец пришёл день, когда их повели в губернаторский замок. Хотя в тюрьме пленников не щадили, совершенно не давая им спать по ночам треском бамбуковых трещоток и бесконечными проверками, но на улице, во время шествия, над каждым из них работник держал зонтик, ибо шёл дождь, и даже самую дорогу выстлали досками, так как было грязно. Однако, несмотря на дождь, по пути шествия русских стояли толпы любопытных.
Чтобы добраться до замка, пришлось пройти три двора. В последнем из них конвойные сняли с себя оружие и соломенные сандалии и оставили их у ворот, и пленникам велели разуться. После этого их ввели в огромное деревянное здание, которое по внешнему виду никак нельзя было назвать дворцом. Пленников выстроили перед входом в зал, занимавший всю внутренность этого здания. Передняя стена зала была раздвинута, и пленники увидели всё это обширное помещение изнутри, освещённое осенним солнцем. Стены зала частью были раззолочены, частью искусно расписаны ландшафтами, на которых много раз повторялось изображение вулкана Фузи-Яма – свидетеля вечности, взирающего со своей заоблачной высоты на юдоль земной человеческой жизни. Вершина вулкана была покрыта снегом. А рядом с вулканом, на скале, поросшей низкими соснами, была изображена священная птица – журавль – цвета свинца, с белой косицей, напоминающей волосы старца.
Куда ни обращал свой взор Василий Михайлович, повсюду он видел чудесно нарисованные изображения цветов, листьев лотоса, зверей и птиц.
Одна же картина, написанная на чёрном шёлке и изображавшая воздушный бой журавля с орлом, была исполнена с такой силой, что Василий Михайлович долго глядел на неё, забыв о том, что ожидает здесь его и его товарищей.
По обеим сторонам зала на полу сидели японские чиновники, которые шутили и смеялись, делая вид, что не замечают приведённых на допрос русских.
Но вот один из них поднял указательный палец и произнёс:
– Ш-ш-ш!..
Наступила глубокая тишина. За ширмами послышались шмыгающие шаги, и в зал вошёл скромно одетый японец. У входа он привычным движением опустился на колени, коснулся пола ладонями рук, низко склонил голову и замер в такой позе. За ним, не спеша, высоко держа голову, вошёл другой, дородный и высокий человек в дорогом чёрном шёлковом кимоно с гербами, вышитыми на рукавах. За поясом у него был кинжал. За вошедшим следовал оруженосец с его саблей, которую он держал эфесом вверх, через платок, чтобы не касаться ножен голыми руками.
Столь торжественно появившийся в зале японец и был буньиос, губернатор Матсмая, Аррао-Тодзимано-ками. Пройдя на своё место, буньиос опустился на пол, и оруженосец поспешил положить губернаторское оружие с левой стороны от него. В ту же минуту все японцы опустили головы почти до пола и замерли в таком положении на несколько секунд.
Буньиос ответил довольно низким поклоном, затем выпрямился, положил руки на колени и перевёл взор на пленников. Русские встали и сделали ему европейский поклон. Буньиос кивнул им головой и приветливо улыбнулся, как старый знакомый.
Потом всё пошло, как и в Хакодате. Губернатор достал из-за пазухи лист бумаги, и начались вопросы: об имени, летах, матерях, детях, братьях. Ответы требовались ещё более подробные, чем в Хакодате. Но пленники запаслись терпением и на все вопросы отвечали спокойно и обстоятельно.
Затем буньиос спросил:
– За каким делом русские пришли в Японию?
Не успел ещё Василий Михайлович обстоятельно ответить на столь важный вопрос, который являлся причиной всех их страданий, как буньиос неожиданно спросил:
– Как русские хоронят умерших? Какие знаки ставят над могилой? Есть ли разница в погребении богатых и бедных?
Головнин был удивлён и обеспокоен таким любопытством знатного японца. Но всё же и на эти вопросы ответил терпеливо и подробно. Тогда буньиос спросил:
– Не имеют ли русские офицеры какой-нибудь просьбы?
Василий Михайлович ответил твёрдым и громким голосом:
– Если вы люди, вы должны понимать, чего мы желаем. Мы взяты обманом и содержимся в самом жестоком заключении!
Буньиос слегка наклонил голову, словно в душе был совершенно согласен с пленниками и являлся их лучшим другом. Но Василий Михайлович уже не верил ласковым жестам японцев.
– Напишите на бумаге, – сказал буньиос, – где вы желаете жить: в Матсмае, в столичном городе Эддо, в каком-либо другом месте Японии или хотите возвратиться на родину.
На это Головнин отвечал:
– У всех нас, русских, находящихся здесь, только одно желание: возвратиться в своё отечество. Если это не может быть исполнено, то мы хотим умереть.
– Да, да, мы хотим возвратиться в своё отечество или умереть! – подтвердили один за другим и остальные пленники.
Очевидно, эти слова, в которых звучал не страх перед наказанием или даже перед смертью, но боль и тоска по далёкой отчизне и твёрдое желание свободы, произвели на губернатора сильное впечатление, ибо он перестал ласково улыбаться, пытливо посмотрел на русских, словно только сейчас увидел их перед собой. Затем он произнёс с большим чувством весьма длинную речь. Даже молчаливые японцы, сидевшие на пятках, были как будто тронуты его словами.
Алексей, прослушав губернатора, начал было переводить его речь, но тут же признался, что буньиос говорил так много, что он и половины не сумеет пересказать.
– Тогда говори, что можешь, – сказал Головнин.
– Буньиос говорит, что японцы такие же люди, как и другие, – начал Алексей, – что у них такое же сердце, а потому русские не должны их бояться. Буньиос рассмотрит их дело и будет стараться, чтобы они ни в чём не нуждались и были здоровы… Поэтому он просит, чтобы русские не печалились и берегли себя. Если они имеют в чём нужду – в платье или в какой особенной одежде, то чтобы, не стыдясь, просили.
Как ни мало верил теперь Василий Михайлович речам и обещаниям японцев, но слова Аррао-Тодзимано-ками всё же немного утешили его. Этот дородный и спокойный на вид человек чем-то отличался от многих японцев, которых встречал за время своего плена Василий Михайлович. То ли знатность его, богатство и сила, кладущие на внешность человека особый отпечаток, отличали его от других,
