– Он подписал завещание?
– Qui.
– Когда?
– Сегодня утром, перед уходом. Завещание написал юрист, его клерк был свидетелем…
– Все это я знаю, – прерывает ее священник, – потому что сам послал их. Позвольте мне взглянуть на документ. Надеюсь, он у вас?
– У меня в руках, – отвечает он, порывшись в ящике и протягивая ему сложенный листок пергамента. – Le voila!
Она расправляет перед ним листок, не для того, чтобы он его прочел, а только взглянуть на подписи и убедиться, что они поставлены верно. В завещании он знает каждое слово, потому что сам его продиктовал. В документе, подписанном Льюином Мердоком, говорится, что хозяин поместья в случае своей смерти все поместье Ллангоррен Корт – он его единственный владелец, и у него нет никаких родственников, которые могли бы претендовать на наследство, – оставляет своей супруге Олимпии, урожденной Рено; затем ее детям, если таковые появятся; а если не будет и их, то Грегори Роже, священнику римской католической церкви; в случае же его смерти, предшествующей смерти других наследников, упомянутых в завещании, поместье переходит во владение монастыря… в Булони, Франция.
– За эту последнюю статью, Грегори, вам должны быть благодарны монашки из Булони; вернее, настоятельница, леди Превосходство или как там ее называют.
– Она будет благодарна, – отвечает священник с сухой усмешкой, – если получит наследство. К несчастью для нее, переход имущества маловероятен; к тому же оно пройдет через столько рук, что мало что останется для нее. Нет! – неожиданно восклицает он, меняя насмешливый тон на серьезный. – Если мы не предпримем никаких шагов, вскоре в Ллангоррене не останется ничего ни для кого – даже для вас, мадам. Под пальцами мсье, когда он держит в них карты, состояние тает, как снег на солнечной стороне холма. И даже в этот момент оно скользит вниз, падает – лавиной!
– Mon Dieu! – восклицает женщина встревоженно; она вполне понимает опасность, представленную в таком образном виде.
– Я не удивлюсь, если сегодня он станет беднее на тысячу фунтов, – продолжает священник. – Когда я уходил с переправы, он был в «Уэльской арфе», как мне сказали, бросал соверены на стойку бара с криком: «Орел или решка, кто выиграл?» Можете быть уверены, не он. Несомненно, сейчас он за игорным столом, окруженный шулерами, которые в последнее время слетаются к нему; он все время ставит крупные суммы на каждую карту и теряет «гроши, пенянзы, финансы», как называют их профессионалы. Если мы это не прекратим, вам останется меньше, чем стоимость этого листа бумаги. Comprenez-vous, cherie?[151].
– Parfaitement![152]. На как это прекратить? Я понятия не имею. А вам что приходит в голову, Грегори?
Задавая этот вопрос, бывшая куртизанка наклоняется над столом и смотрит прямо в лицо фальшивому священнику. Он понимает суть ее вопроса, видит по тону и манере, в какой он задан, – оба свидетельствуют, что речь идет о большем, чем содержится в словах. Однако он не отвечает прямо. Даже между этими двумя дьяволами с человеческой внешностью, при всем их взаимопонимании, при том, что им нечего скрываться друг от друга, существует какое-то интуитивное нежелание прямо говорить о том, что у обоих на уме. Ибо на уме у них убийство – убийство Льюина Мердока!
– Le pauvre homme![153] – восклицает священник, с сочувственным видом, который в этих обстоятельствах кажется смехотворным. – Коньяк убивает его – не дюймами, а милями; не думаю, чтобы он долго продержался. Это вопрос недель, может быть, только дней. Благодаря школе, которую прошел, я обладаю некоторыми медицинскими познаниями и могу это предсказать.
Радостное выражение мелькает на лице женщины – выражение почти демоническое: ведь это жена слышит о близкой смерти мужа!
– Вы думаете, только дни? – спрашивает она оживленно, словно действительно заботится о здоровье мужа. Но тон ее выдает, так же как и голодный взгляд, с которым она ожидает ответа. И то и другие говорит, что она ждет подтверждения. И получает него.
– Да, только дни! – говорит священник, повторяя ее слова, как эхо. – Но в таком деле и дни важны, даже часы. Кто знает? В пьяном приступе он может поставить на кон все поместье. Другие так поступали, джентльмены гораздо значительней его, с титулами перед именами. Они сейчас богаты, а через час становятся нищими. Помню не один такой случай.
– Ах! Я тоже.
– Англичане решают такие проблемы, приставляя пистолет к виску и простреливая себе мозги. Правда, мсье особенно нечего простреливать; но не это нас интересует – меня так же, как и вас. Я рисковал всем: репутацией, о которой меньше всего забочусь, если дело удастся привести к благополучному завершению; но если не удастся, тогда… ну, мне нет необходимости говорить вам. Если станет известно, что мы сделали, нам придется изнутри знакомиться с английской тюрьмой. Мсье, который так безрассудно разбрасывает деньги, должен быть остановлен, или он нас всех погубит. Мы должны предпринять необходимые шаги, и быстро.
– Vraiment[154]! Я снова спрашиваю вас – вы что-нибудь придумали, Грегори?
Он отвечает не сразу, но, казалось, задумывается и не решается дать ответ. А когда дает, то делает это в вопросительной форме. Вопрос его как будто не связан с тем, о чем говорилось раньше.
– Вас удивит, если сегодня вечером ваш супруг не вернется домой?
– Конечно, нет! Ни в малейшей степени! Почему меня должно это удивлять? Не впервые проведет он ночь без меня – так бывало десятки, сотни раз. Да, он много ночей провел в этой самой «Уэльской арфе».
– Несомненно, к вашей великой досаде, если вы не начали ревновать?
Она начинает смеяться, смех ее звучит жеманно и бессердечно, как когда-то в саду Мабилль. Перестав смеяться, она серьезно говорит:
– Было время, когда он мог заставить меня ревновать; могу в этом сознаться; но не сейчас, вы ведь знаете, Грегори. Сейчас он меня раздражает, я только радуюсь при мысли, что больше никогда его не увижу. Le brute ivrogne[155]!
На это чудовищное заявление Роже лаконично отвечает:
– Может, и не увидите. – И, приблизив губы к ее уху, еле слышно добавляет: – Если все пройдет, как запланировано, не увидите!
Она не вздрагивает и больше ни о чем не
