— Таркас, мой старший, — сказал анлас, входя следом за Олегом — в фургоне можно было стоять, не сгибаясь. — Он сейчас ходит тропой Дьяуса на далёком юге — пусть подольше не вспоминают про него Старухи, — непонятно добавил он и указал на постеленные около занавеси шкуры. — Садись, Ринта подаст еду и пиво.
Олег подождал, пока сядет хозяин — не только из вежливости, но и чтобы понять, как это делается. Ардаар опустился просто, вытянув перед собой длинные сильные ноги: как отметил Олег — вовсе не кривые, хоть и провёл их хозяин полжизни — если не больше — в седле. Молчаливая Ринта подала большое глиняное блюдо и тихо что-то сказала. Ардаар пере-вёл:
— Она извиняется, что еда холодная. Она не знала о госте.
— Ничего, ничего, — поспешно сказал Олег. Он вдруг почувствовал, что на самом деле голоден, а ломти копчёного окорока на блюде выглядели и пахли очень здорово. А это что рядом? Это...
— Картошка?! — вырвалось у него. Всё ещё не веря своим глазам, Олег взял с блюда коричневый, пахнущий дымом клубень печёного картофеля и, улыбнувшись Ардаару, стал чистить его. Анлас добродушно засмеялся, разливая в деревянные цилиндрические кубки светлое пиво из круглой кожаной фляги с тиснением на боках:
— Ты странный славянин, сказать по чести! Они не так чтобы много понимают в лошадях. А земляное яблоко им покажи — скажут тебе, что яд. А тебе, как я погляжу, нравится?
— Я из города, — пояснил Олег, принимая — не без опаски — кубок. — А земляное яблоко вы привезли с вашей старой родины?
— Да, — медленно ответил анлас. Глаза его затуманились, он вздохнул и прочёл:
— Анас Вайу АнасВайу Аби АнласКу гири, ку марьяс.Ку рувати асман.Свэс спэта дамас,Свапнас такти — Ор срва Хамаэстар,Равати сам равас...Е тамас крурасСтирас стата,Ана талам
Он покачал головой и признался:
— Я не помню нашей родины... Мы ушли оттуда, когда я был ещё ребёнком — случилось так, что на одних полянах и тропах нам стало тесно с соседями, и Дьяус принял в том споре их сторону. Тогда те, кто выжил, забрали табуны и пришли сюда. Но мне всё равно не слишком хорошо, когда я думаю, что настало время всему нашему народу потерять ту землю. И что с теми лесами, где я родился?. . Говорят, от колдовства данванов умирают деревья, что старше всего человеческого рода, а это страшнее, чем смерть человека... Может, настанет тёмный день, когда среди мёртвых лесов в Анласе лишь могилы, где спят наши предки, будут напоминать о том, что мы — БЫЛИ. И найдёт ли счастье на новой земле народ, что покинул свою родину? — он покачал головой. — Но те, кто приходят, говорят, что не покинуть — значит умереть... И всё-таки во сне ко мне приходит мой отец, что похоронен на берегах Даверинга, где дали мы последний бой нашим соперникам. Приходит и смотрит молча. Нехорошо, когда умерший предок молчит — это значит лишь, что нечего ему сказать доброго. Мудрые люди говорят, что совесть — это голоса мёртвых. Поэтому, — неожиданно закончил Ардаар и отхлебнул пива, — да, поэтому я и не сказал «нет», когда Таркас пришёл ко мне просить отпустить его. Хотя сердце чует... — Ардаар угрюмо замолчал, не договорив.
Заворожённый его речью, Олег молчал, почти не слыша слов. Но что-то заставило его встрепенуться.
— Как ты сказал? — переспросил он. — Как ты сказал, что такое совесть?!
— Это не мои слова, — покачал головой Ардаар. — Наш народ говорит, что совесть — это голоса мёртвых.
— Да, — кивнул Олег. — Да, спасибо...
Он машинально отпил пива, не ощутив вкуса — просто во рту пересохло. Совесть — голоса мёртвых.
«Не уходи от меня, дед, — попросил Олег и не удивился этой мысли, не смутился её кажущейся наивности. — Не бросай меня...»
* * *
Пива он выпил слишком много. За разговором, за компанию, просто потому, что хотелось пить. Теперь Олег об этом жалел — пиво ударило в ноги, выходило потом, во рту стоял его вкус. Оружие казалось тяжелее обычного. Очевидно, он и выглядел странно, потому что на него несколько раз косились.
«Да ты набрался, придурок, — пришла необычайно ясная мысль. — Ты просто пьяный, вот и всё! Ну и ну...»
Он присел на траву возле чьих-то телег. Почему-то пришла обида — жгучая и болезненная — на Бранку, на Йерикку... Бросили. Его все бросили. Или нет. Бранку-то он сам оттолкнул, а зачем? Она же выбрала его, его, не Гоймира, а он повёл себя, как последний сопливый пацан! Или... или как настоящий мужчина? Снова вернулись болезненные и приятные мысли о том, ЧТО и КАК могло быть у них с Бранкой. А теперь она на него и смотреть не хочет. Вот странно — сделал хорошо одному человеку и обидел второго...
Шевельнулся — в кармане ощутил серебро. Почти всё было цело — вчера только на чай потратился... А вот интересно — есть ли у них проститутки? Олег серьёзно задумался. Что если найти — и... Такая мысль ни разу не приходила ему в голову на Земле, где он не раз видел этих женщин, а то и девчонок младше себя. Да нет, наверное, нету тут проституток. Дикая земля...
«Как домой хочется, — трезво подумал Олег. Он ничего не ощущал — ни тоски, ни желания заплакать, ни желания вернуться. Просто словно написанные на плакате, всплыли перед его мысленным взором эти сло-ва. — Как домой хочется.»
Напротив балагана сидел на скамеечке сухощавый старик, одетый в белое — немного похожий на волхва с иллюстрации к «Песне о Вещем Олеге». Косматые брови до такой степени нависали над глазами, что невозможно было понять, открыты они, или нет. Но Олегу почему-то казалось — старик смотрит на него. Пристально и непонятно. Хмель быстро откатывался прочь, и Олег с неожиданным суеверным ужасом понял, что это — из-за взгляда.
Мальчик решительно поднялся и в несколько широких шагов оказался рядом со стариком. Тот остался неподвижен — даже головы не поднял на замершего рядом рослого вооружённого парня — и Олег грубовато спросил:
— Почему ты смотрел на меня, старик?
Седая длинноволосая голова поднялась, из-под густых бровей, из глубины тёмных впадин, загадочно и жутковато посмотрели в лицо Олегу блёклые, не имеющие выражения глаза.
— Ты был пьян, — сказал старик на городском диалекте, как две капли воды схожем с земным русским. — Я не люблю пьяных. Тем более — тех, кто начинает пить в твоём возрасте.
— Я вообще не пью, — возразил Олег сердито. — Просто... настроение поганое. Мысли всякие...
— Это не причина, — непреклонно ответил старик. — Никому и никогда не может быть настолько плохо, чтоб заливать горе хмелем. Да и не удалось это никому, как ни старались. А твоё горе и горем не назовёшь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
